Катастрофа и восстановление. Вторая часть

Продолжаем правдивую историю пиар менеджера группы Тату и телеведущей MTV Беаты Ардеевой, которая практиковала в московской группе тенсегрити под именем Аня Волкова.

На вершине популярности. Первая часть

Мой опыт тенсегрити и перепросмотра. Третья часть

Произошло так.

Вдвоем с лучшей подругой мы поехали к морю заботиться о своем здоровье и кататься на байдарках по горным рекам. Поздней ночью в Турции я ехала по горному серпантину, одна и за рулем… Конечно, это было опасно… Кто-то «вылетел на встречку», я автоматически сдала вправо и в итоге врезалась в столб и скатилась по горе вниз, многократно перевернувшись. Ох, ну, как в кино… Как рассказала потом моя подруга Валя, бывшая со мной в той поездке, она уже раньше заметила, что взятую нами напрокат машину действительно «ведет» и «заносит», а еще же кто-то вылетел на встречную, да и вообще все было ночью и на горном серпантине… Короче, объяснения и оправдания можно найти всегда, но всегда можно и посидеть дома и вообще «никуда не высовываться». Но это же так неинтересно!

Авария была очень серьезная, но я сломала только ключицу. Основной травмой был сильный ушиб мозга, после которого наступила очень долгая кома, более месяца. Когда я очнулась, то узнала, что уже четыре дня в коме считаются критическим сроком. Я оказалась в ней на 33 дня и даже смогла потом ассоциативно улыбнуться, узнав об этом. А, ну еще были мелкие порезы и ушибы, которые пришлось зашивать и лечить, что полностью разрушало мой образ красавицы…

После столкновения все было как в кино: месяц я находилась в капсуле в реанимации турецкой больницы и не выходила из коматозного состояния. Через месяц русские врачи и мои родные приняли решение: в этом состоянии перевезти меня в Москву, где я очнулась на следующий день.

Я очнулась после того, как меня с большими сложностями привезли в Москву. После 33 дней в коме я плохо ориентировалась, с трудом пыталась говорить, никого не узнавала. Потом стала узнавать и даже общаться с друзьями и родственниками. Как выяснится после, я этого времени вообще не помню. Только через полтора месяца постреанимационного лечения я смогла осознать себя в больничной палате.

Тогда, и еще в течение нескольких лет после, врачи отказывались делать прогнозы – они действительно не знали возможных итогов. Уже потом в больницах психологи проводили со мной разные тесты, задавали вопросы и просили завязывать бантики (чтобы проверить степень моей «адекватности», видимо), но для этого необходимо было, чтобы я произносила слова и на эти вопросы отвечала. А в самом начале я еще дышала с помощью трахеостомической трубки.

Я не помню этих дней, помню только частые тесты в последующие два года, когда психологи предлагали мне вспомнить таблицу умножения или последовательность нот. И их я помнила тоже.

Я уже могла общаться с окружающими, но еще не осознавала себя.

Первый момент осознания был коротким: я «включилась», даже не открыв глаза и не почувствовав какого-то дискомфорта от многочисленных травм, и спросила: «Где Семенов?». Окружавшие меня люди уже, видимо, привыкли общаться со мной в обычном режиме, и я услышала разумный обстоятельный ответ: что он куда-то поехал и скоро приедет. Все, после этого я отключилась снова – я не знаю, на сколько часов, дней или недель… Да, конечно, сейчас эта история звучит забавно, а тогда я просто получила нужную информацию и снова уснула…

Следующее воспоминание было уже четче. За время комы я похудела до 40кг. И вот однажды я сидела в палате с родственниками – они чем-то меня угощали… Следующий эпизод – первое, что я теперь помню: я мою руки и неожиданно вижу себя в зеркале. Я всегда мечтала похудеть, но ужаснулась, увидев себя костлявой. Я вернулась в палату со словами: «Жрать! Быстро и много!» Это было моим первым воспоминанием, которое уже было подкреплено картинкой…

Еще долгое время я говорила громким шепотом и очень медленно, не могла читать. Медики всегда заботливо спрашивали, двоится ли у меня в глазах. А я не знала, как объяснить, что я вижу не два предмета вместо одного, а сто, как будто смотрю через толстое мутное стекло. Только через несколько месяцев я снова смогла читать – до этого могла только писать, потому что неплохо помнила клавиатуру.

Что я узнала о произошедшей аварии? Довольно быстро мне объяснили, в чем дело, хотя, думаю, я слышала об этом и раньше: в те полтора месяца, которые не помню. Сначала психолог, а потом и многие врачи поздравляли меня «с началом второй жизни». Я еще не могла говорить и только с ужасом задавалась вопросом: «Зачем мне такая жуткая жизнь?!». Я осознала, насколько все плохо, но не могла что-нибудь резко изменить. А значит, нужно было исправлять все медленно и мучительно, и терпеть. Других вариантов просто не было, и это было очевидно даже в моем состоянии. Так началось долгое трехлетнее восстановление — хотя самое начало я пропустила…

После реанимации я по всем правилам провела месяц в реабилитационном профилактории, где училась ходить и говорить. За месяц не научилась, но стала чуть лучше отличать правую сторону от левой, небо от земли. При этом: даже со свои детским весом 40 кг я почему-то видела себя чудовищно толстой, стеснялась заниматься лечебной физкультурой в бассейне, думала о диетах и никогда не смешивала белки и углеводы в больничной столовой, потому что придерживалась раздельного питания.

Я привыкла быть активной красоткой — поклонники, путешествия, бесконечные новые идеи и проекты. Времени всегда было катастрофически мало! И вдруг… Все стало иначе: ходить и нормально говорить я разучилась, лицо было в шрамах – но даже этого я не могла видеть, потому что все было «очень размыто» первые полгода. А времени стало даже слишком много…

***

Сейчас я уже умею ходить, но хорошо помню, как ужасалась на занятиях лечебной физкультурой (в течение двух лет), что мне необходимо думать, какую мышцу сейчас следует напрячь, чтобы нога оторвалась от земли и сделала шаг. А потом следующий. А потом следующий… И я все думала и думала — сами ноги почему-то не шагали…

Я очень хорошо запомнила момент, когда с иронией зафиксировала, что вижу дом и уже понимаю, что это дом, т.е. уже вижу четкие очертания. До этого все просто вертелось… Плюс ко всему я еще и поправилась килограмм на 30 за первые месяцы, проведенные, наконец, дома. Я выглядела чудовищно, но желудок однозначно помог мне отвлечься. Хотя, потом это привело к очередным экспериментам…

Я не знала, что лежу в больничной палате на кушетке и передвигаюсь исключительно на каталке, потому что в это время жила привычной жизнью. Я ездила с «Тату» по европейским странам, встречалась с журналистами и вообще просто продолжала привычную работу. Так, на одном из телешоу «Тату» выступали с  одной из песен, и почему-то долго не появлялись в студии. Я нервничала в этой суматохе, искала солисток. Через полчаса ожиданий и поисков я предположила, что выступление отменили, и с волнением спрашивала об этом местных журналистов. «Отменили, отменили!», — ответили мне, и только после этого можно было успокоиться. Сейчас я понимаю, что эту новость об отмене шоу сообщила мне медсестра в постреанимационной палате института нейрохирургии в ответ на мои беспомощные попытки разобраться.

Моя подруга даже помнит рассказ медсестры о тех моих переживаниях и вопросах.

Эти «реальности» можно сравнить со снами. Я не летала и не видела «шестикрылых чудовищ» – я жила в привычном мире и даже ходила на работу. И свою нынешнюю реальность я могу представлять или считать сном точно так же.

После палат и санаториев я смогла жить дома, где снова видела все иначе. Это не обязательно было ночью и во сне – я не всегда фиксировала, как выпадаю из этой реальности. Я легко попадала в прошлое и заново проживала некоторые дни. Я видела многие эпизоды того времени – причем не всегда со своей точки зрения.

Иногда я переживала прошедшие дни, будучи другими участниками событий. Так я видела те же эпизоды их глазами – и так сразу становились понятными их логика и их поступки.

В каждой реальности были маленькие различия. Например, в одной из таких «реальностей»-снов я видела, как моя сестра огорчилась, потеряв свою куртку. Потом я с удивлением обнаружила эту куртку у себя дома и поняла, что «в моей-то реальности эта куртка есть». Я уже начала сочувствовать ее потере, когда опомнилась: «А, это же было в твоей реальности!». Я часто повторяла эту фразу.

***

Впрочем, недавние коллеги не исчезли совсем: когда мне позвонил хорошо знакомый редактор с канала MTV я все равно и конечно обрадовалась! Возможно, потому, что после реанимации прошли всего пара месяцев, и я еще не успела погрузиться в раздумья и в депрессию… Однако редактор звонил «по делу» – хотел попросить в долг. Я еще не умела толком ходить и говорить, но не могла не спросить его с привычной иронией, слышал ли он о том, что со мной произошло. Тот ответил, что да: он знает все про аварию и про долгую кому, но ему сейчас нечем «платить за квартиру», и вот поэтому он обращается с такой просьбой. Ну, я еще не могла оценить абсурдность ситуации и поступила привычно: конечно, я одолжила ему деньги. Больше я их не видела и через пару лет с грустью уже вспоминала эту сумму, как «гигантскую».

Не знаю, откуда пошел такой слух – что я плохо соображаю и никого и ничего не помню, но и через несколько лет многие бывшие коллеги (да и врачи, помогавшие мне в самом начале восстановления) по телефону и при встрече спрашивали: «Привет, Беата (или Аня), ты меня помнишь?». Со временем я привыкла отвечать: «А ты меня?»…

Окружающим невозможно было сказать или показать, что я понимаю значительно лучше, чем им кажется. Мои речь и мимика пугали еще больше: поэтому я научилась молчать и прятать рассеянный взгляд. В дневнике я описала несколько историй о том, как люди на него реагировали, а в зеркало я почти перестала смотреть.

Меня поддерживали немногие друзья, и я уже тогда радовалась, что их было немного. При встрече любые мои знакомые сравнили бы меня в прошлом и в настоящем – которое было ужасно. Выглядела я тоже ужасно и легко могла улавливать испуг и ужас в глазах своих собеседников, что не могло придавать мне сил. Поэтому я иногда даже сознательно не отвечала на некоторые звонки своих знакомых, чтобы избежать подобных эмоций.

Особенно стабильны и настойчивы были бывшие коллеги-журналисты. У меня остался старый номер телефона, известный многим по работе, и мне регулярно звонили разные корреспонденты, задавая вопросы о шоу-бизнесе. Из их вопросов было очевидно простое любопытство, но с моими заторможенными реакциями это становилось понятным уже только после разговора, когда посылать было уже поздно… В течение двух лет они спрашивали про группу «Тату», потом «ошибались номером» и спрашивали какую-нибудь Изольду Тимофеевну.

С незнакомыми людьми, даже в магазинах, разговаривать было, ну, просто невозможно! Думала-то я быстро, но сказать быстро ничего не могла… Сначала незнакомцы или продавцы пугались моего рассеянного вида и говорили как с душевнобольной, потом с удивлением оценивали мои реакции как вполне «адекватные», и в итоге почти всегда говорили: «Ой, а я думал(а), что…» (ну, тут были вариации, но смысл был один – они думали, что я невменяема).

После этого, конечно, надо было улыбаться, но одновременно я привыкла внутренне усмехаться: «А ты не думай – тебе не идет!». Вряд ли моя улыбка в такие моменты была жизнерадостной и добродушной – ну так, образцовая вежливая улыбка… И как же я хотела исчезнуть!

На вершине популярности. Первая часть

Мой опыт тенсегрити и перепросмотра. Третья часть