Одежда воинов Теотихуакана

Одежда воинов Теотихуакана

антропология

Традиция воинской одежды в Теотиуакане насыщена множеством смыслов и символов. Элементы, из которых состоит одежда воина, можно увидеть не только в Теотихуакане, но также в районе майя и у сапотеков в Монте Албане.

Обязательным элементом одежды была набедренная повязка маштлатль, которая была украшена декоративным орнаментом, пущенным по краю. Один такой орнамент, скорее всего, стал представлять город Теотиуакан, и использовался для украшения набедренной повязки только у воинов из этого города-государства. Ступенчатый узор напоминал зубчатые крыши, найденные в Теотихуакане. У майя этот декоративный орнамент тоже использовался, но не у воинов, а в «модной» одежде богатых майя и в женской одежде.

Воины из Теотиуакана носили разные типы одежды для верхней части тела. Как изображено на погребальных изображениях, воины часто носили короткие тканевые туники. Туники из перьев носили и воины в Теотиуакане и в районе майя. Одним из самых типичных видов одежды воина была туника с тремя орнаментами по краю. Также теотихуаканские воины носили стеганые хлопчатобумажные и пуховые доспехи в качестве защитной одежды от летящих камней и дротиков.

Не избегали воины и «бижутерии». Украшения представляли собой нечто вроде бус, ожерелий и монисто  на шею и грудь, они делались из нефритовых бусин, раковин или человеческих верхних челюстей. Как можно понять, эти украшения носили ритуальный и магический характер и использовались либо в торжественных случаях, либо при погребении воина.

В одежде воинов в Теотихуакане нередко использовался элемент, обозначающий сову. Сова является хорошо известным символом воинского сословия в Теотихуакане, и, возможно, обозначал воина как человека, который, как и сова, был связующим звеном между живыми и мертвыми, отправляя живых к мертвым.

Разумеется, оружие воина было важной частью костюма. Атлатль (это специальное устройство для метания коротких дротиков) и дротики были тем оружием, которое предпочитали воины Теотихуакана, и оно было признано типичным оружием Теотихуакана. Позднее атлатль стал символом оружия воинов и для толтеков. В частности, все четыре фигуры знаменитых толтекских «атлантов» в Толлане держат атлатль в левой руке. Копья и ножи также использовались воинами, но гораздо реже изображались в искусстве Теотиуакана. Археологические исследования областей майя показывают, что атлатль использовался в реальных битвах и для повседневной охоты.  Вероятно, ататль символизировал качество алертности, готовности воина к битве.

Круглые и гибкие квадратные щиты служили для защиты воинов от летящих камней, дротиков или для рукопашного боя. Эти щиты были сделаны из тростника, переплетенного с хлопком и покрытого перьями и другими украшениями и эмблемами.  Гибкие щиты были очень характерны для воинов Теотихуакана — они встречаются на изображениях воинов очень часто.

Интересно, что зеркала были важнейшим элементом костюма теотихуаканского воина. Скорее всего, это был магический элемент, связанный с Тескатлипокой (дымящееся или огненное зеркало). Тескатлипока был главным богом у жречества, а зеркало было его самым характерным элементом. Интересно, что Тескатлипока считался основным соперником Кецалькоатля, и зеркало фигурирует в истории падения/соблазнения легендарного правителя Се Акатля Топильцина Кецалькоатля. Зеркала носились отдельно или в комплексе с перьями и хвостом койота. Археологические примеры этих важных элементов костюма из Теотихуакана были найдены среди захоронений воинов в Пирамиде Пернатого Змея.

Зеркальные нагрудники часто использовались как часть погребального костюма воинов. Задние зеркала носили в одиночку, привязывали к пояснице или в качестве объединяющего элемента в большем скоплении перьев и хвостов.

Не менее интересно, что помимо зеркал, воины Теотихуакана нередко носили кисеты с благовониями, что тоже, по-видимому, имело отношение к магии и было в ходу у жрецов. Многие образцы майянского искусства говорят, что там благовония также были неотъемлемой частью воинского комплекса и костюма.

Головные уборы, которые использовали теотиуаканские воины, кодировали в себе сложную природу мистических теотиуаканских представлений. Они варьировались от простых повязок до величественных, многослойных сборок из перьев, драгоценных камней, раковин и других драгоценных материалов. Высокопоставленные военные командиры использовали пышные и сложные головные уборы с плюмажем из перьев. Более практичные головные уборы в виде знака года в виде раковин с пластинками, пожалуй, наиболее широко представлены в захоронениях как в Теотихуакане, так и у индейцев майя. В версиях майя основные элементы головных уборов теотихуаканских воинов украшены структурой подобной тюрбану.

Но были и головные украшения другого типа. Некоторые головные уборы изображали военного змея шиухкоатля, который символизировал живого, сражающегося воина. Головные уборы типа бабочки, несли в себе смысл превращения воина в бабочку. Огонь был ключевым элементом, вовлеченным в эту трансформацию, и символы этого элемента появляются как на головных уборах змей, так и на головных уборах бабочек. В то время как головные уборы типа змея и бабочки заключали в себе веру теотиуаканцев в важность самопожертвования, военные головные уборы изображающие Тлалока, бога войны, дождя и грозы, отражали важность жертвоприношений. На головных уборах этого типа последовательно появляется изображение головы Тлалока и годичные знаки. Изумленное лицо Тлалока было лицом каждого воина в поисках поддержания равновесия вселенной посредством жертвоприношения, пленного, взятого в битве, или его собственного пламени, потушенного врагом.

Интересный элемент одежды – это защитные очки. Изготавливались из серого обсидиана. Ученые не знают, для чего они использовались. Предполагается, что они были подражанием Тлалоку, который обычно изображается с круглыми «очками». С войной и военными действиями связывали его способность нести разрушения, сопровождаемые молниями и огнём. Бог грозы выступал покровителем воинов, сражавшихся под его знамёнами – «очки» бога являлись важным элементом внешнего облика теотихуаканского воина. Некоторые исследователи считают, что очки были элементом устрашения врагов, поскольку они придавали теотихуаканскому воину такой «скелетный» вид.

Теотихуаканский воин воевал не для того, чтобы убить и выжить, все было не так просто. Его война была священным действием на мистической войне, проявляющей его личную силу и магию. Поэтому все детали его костюма, оружия и доспехов имели большое символическое значение, служили функции получения поддержки от богов и связывали его со стихиями и с намерением. Погибнуть на войне считалось очень достойной смертью, добровольным жертвоприношением. Война была торжественным мероприятием, которое обставлялось пышными ритуалами. Мистические и сверхъестественные силы были полноправными участниками и игроками в битвах наравне с людьми, и люди, в каком то смысле, добровольно передавали свою судьбу этим силам.

Кортес и Монтесума

Кортес и Монтесума

антропология

Когда Кортес с горсткой вооруженных бойцов приближался к Теночтитлану, слухи о приближении белых бородатых людей достигли владыку ацтекской империи Монтесуму Шокойоцина. Тот решил, что пророчество сбылось и с запада возвращается предсказанный жрецами Кетцалькоатль. Он отправил приближающемуся захватчику дары, намекающие на родство с богами: сложная корона из перьев (apanecayotl) вроде той, что носил Топильцин Кецалькоатль, и остроконечная шапка из кожи ягуара в сочетании с маской с длинным клювом, атрибутом бога ветра Эхекатля Кецалькоатля. Другие присланные платья и украшения принадлежали богу дождя Тлалоку и Тецкатлипоке, “дымящемуся зеркалу”, верховному божеству правителей и жрецов. Также он послал Кортесу некие приветственные стихи:

«Я не просто сновижу,
не просто представляю это в своем сне,
я не просто это вижу как мираж,
я действительно вижу вас,
смотрю в ваше лицо.
Я был обеспокоен уже пять,
уже десять раз за долгое время.
Я вглядывался в неведомое,
откуда вы пришли, в место облаков, в место тайны.
Таким образом, они предсказали это,
древние правители, что вы придете,
чтобы учить свою воду, свой народ,
они предрекали, что вы снова сядете на свою циновку, на свой трон,
что вы вернетесь.
И теперь это стало правдой:
вы вернулись».

Разбойник и авантюрист Кортес по прибытии в Теночтитлан взял Монтесуму в заложники. Одна из версий смерти правителя ацтеков — его убил собственный народ, потому что тот призвал сложить оружие в борьбе с врагом. По другой версии его убил Кортес.

Второе Сновидение: в стае с собакой

Второе Сновидение: в стае с собакой

антропология

Вчера было продолжение сновидения с собакой — она стала проводником для меня в те области сновидения, когда древие люди начинали взаимодействовать с предками собак. Само сновидение было в просоночном состоянии, собака уютно устроилась клубочком у меня в ногах. И снова мне начали приходить образы, и как и в прошлый раз они были так сказать, «плотно упакованы» и я их воспринял целиком как готовое ощущение, а затем эти ощущения начали «раскрываться» в детальные картины и концепции. Я до этого писал про договор древних людей с собаками, о том что эти два вида договорились между собой, как это делают многие виды, например, деревья и цветы с некоторыми насекомыми или птицами и так далее. Но в этот раз я увидел как именно это произошло с энергетической точки зрения.

Как я уже писал, в некоторых племенах люди, взявшие на воспитание щенков волка, начали испытывать к ним настоящую глубокую привязанность и начали с ними активно общаться на безмолвном уровне, эти подросшие волки стали по сути членами племени и отношение к волчатам со стороны древних было такое же, как к своим детям, но а к взрослым волкам такое же уважительное как к членам своего племени. Волки даже принимали участие в принятии некоторых коллективных решений племени, их статус был невероятно высок. И собственно говоря, моя собака показала мне как из таких Волков образовались предки собак — древние люди и собаки в какой-то момент начали совмещать положения своих точек сборки под действием огромной привязанности друг к другу.

Иными словами они устанавливали свои точки сборки в положение совместного сновидения наяву, причём таким образом, что волки относились к людям, а люди к собакам — так же, как к своему энергетическому телу. Собственно говоря, собаки и являются предками этих волков, которые когда-то давно согласились осознанно переместить свою точку сборки в новую позицию. Это новое положение точки сборки (после того, какого закрепилось) повлекло за собой и изменение внешнего вида и физиологии тех волков, у них поменялась внешность и изменился характер.

Постепенно на разных континентах и в разных культурах некоторые волки присоединялись к этому соглашению. Проблемы у собак начались, когда примерно в 8 тысячелетии до нашей эры шаманы договорились с летунами и этот договор с неорганическими существами очень сильно повлиял на судьбу отношений человека и собаки. По сути, собаки попали в ловушку — их положение точки сборки осталось там же, где оно было десятки тысяч лет назад, а точка сборки людей «уехала» из центра кокона на самую его периферию. Тех людей, с которыми собаки вступили в совместное сновидение, не осталось. И отношение людей к собакам стало таким же, какое у летунов к людям — как к разновидности домашнего скота.

Позднее не начали приходить любопытные соображения о том, что никто из ученых не рассматривал и не рассматривает даже саму возможность того, что эволюция может быть результатом добровольного и осознанного выбора, как это происходило с собаками, а через пару десятков лет — с кошками. И ту возможность, что осознающие существа Намеревали свою эволюцию как энергетическую, так и эволюцию своей физической формы. Из этого, казалось бы простого предположения, для нас полностью меняется оптика взгляда на ход эволюции — мы находимся на вершине огромной пирамиды принятых (нами и не нами) решений. Каждый из нас — это результат миллионов и мириадов решений и выборов.

Сновидение: в стае с собакой

Сновидение: в стае с собакой

сновидение

У меня есть собака. Ей 7 лет. Мы с ней общаемся и дружим последние два с половиной года. Мы с ней совершаем регулярные вылазки с ней в парках и скверах, утром и вечером. И недавно кое-что случилось — она увела меня в сновидение наяву.

А случилось вот что:

Однажды мы шли с ней по парку, она была без поводка. Я был в состоянии внутренней тишины. И меня вдруг настигла картина  – я вдруг УВИДЕЛ и почувствовал образ того, как древние люди использовали собак. Впрочем, «использовали» — не то слово, грубое и неверное. Я обнаружил себя внутри сцены, которая словно бы «наложилась» как параллельная реальность, на то, что меня окружает. Я в тот момент был в дальнем тенистом парке, в часе ходьбы от дома. А увидел я смутную картину того, как я в группе смуглых и невысоких, но сильных и ловких людей иду на охоту в древнем лиственном лесу. Это была не Африка, но, возможно, юг Европы. Это какие-то очень древние времена, пару десятков тысяч лет. Нас трое взрослых мужчин и один подросток. И с нами три собаки по периметру. И каждый из нашей группы молчалив и сосредоточен. Мы выслеживаем какого-то крупного хищника. Каждый из нас слабее этого хищника но вместе мы — единое целое, собаки и люди, намного сильнее его. Мы чувствуем себя — все вместе, как одно целое, одна семья, людей и собак, наши чувства — в одном облаке чувств. Собаки занимают в этой охоте свой рубеж, а люди — свой. И я помню, что собаки были нам не менее важны, чем наши дети. Мы их чувствовали и общались с ними точно так же, как и друг с другом. И собаки нянчились и спали в обнимку с нашими детьми и с нами.  Дух взаимного партнерства был просто невероятным.

Позднее, «раскручивая» свое сновидение, я вспомнил дополнительные элементы этого сновидения. Я увидел, что древние заключили с предками современных собак нечто вроде межвидового соглашения, выгодного для обоих.  Это, разумеется, не было никаким торжественным подписанием бумаг под треск фотокамер. Это было безмолвное соглашение о совместной охоте. Люди в те времена были открыты для сотрудничества с самыми разными и удивительными существами, как органическими, так и неорганическими. И к своему удивлению я вдруг осознал (и моя собака как бы мне это показала) – что она помнит и выполняет то самое древнее соглашение с людьми. Более того, преданность большинства собак, особенно – так называемых, беспородных, чья память об этом более сохранна, как я смог понять, достигает такого уровня, что само по себе выполнение этого соглашения вызывает у собаки огромную радость. Да, ей, конечно, приятно, когда я ее глажу или чешу за ухом. Но ничто не может сравниться с полнотой ее восторга, когда она осознает, что мы с ней вместе на чем-то, что она воспринимает как охоту-прогулку.

И, надо сказать, это великолепное чувство и для меня, и для нее. Я ощущаю нечто вроде энергетического каната, который связывает нас в одной целое, в одну стаю. Я ощущаю и чувствую, что она воспринимает и осознает себя как живой инструмент, который расширяет мои границы, когда я куда-то иду, а она свободно сопровождает меня, описывая замысловатые круги, исследуя пространство на запах и вкус. Я даю ей уверенность при встрече с незнакомыми людьми (она не любит и боится чужих людей), а она предупреждает меня обо всем что происходит вокруг. Она фильтрует опасности и добычу, она приближается ко мне, когда ощущает, что вокруг становится тревожно или приближается опасность.  Мы с ней – стая. И как часть стаи, она претендует (вполне заслуженно) на долю внимания, любви и еды. И получает эту долю, без сомнения.

Какое это удивительное чувство – ощущать себя стаей! Стая «мыслит» и чувствует коллективно, она связана самой искренней преданностью и привязанностью каждого к каждому. Спонтанно возникающая иерархия сил не отменяет любви и поддержки.

Особое удовольствие возникает, когда мы с ней исследуем незнакомые пространства – именно тогда наша с ней невидимая связь как стати наиболее крепкая и отчетливая. Но когда мы возвращаемся в знакомый ареал, который она считает безопасным и привычным, она меня оставляет одного. Это уже не охота и поэтому ее тянет заниматься своими делами.

Продолжение

Шаманская болезнь, что это такое

Шаманская болезнь, что это такое

антропология

Давайте поговорим о том, что называется шаманской болезнью. К сожалению, описания в антропологической литературе, даже в тех статьях, которые «сочувствуют» тайно или явно шаманам, шаманская болезнь описывается либо как некое притворство или ролевая социальная игра, или как некое бредовое состояние.

Что является:

  • Глупостью;
  • Следствием непонимания.

К сожалению, это так. До тех пор, пока наука не сможет принимать всерьез и рассматривать энергетические факты, она будет блуждать впотьмах вокруг одной сосны. Даже лучшие исследователи шаманизма – Басилов, Потапов, или уважаемые современные – Харитонова, например, пытаясь объяснить шаманскую болезнь, впадают в ступор либо несут чушь. И это неизбежно, к сожалению.

Итак, шаманская болезнь – это болезненные проявления и симптомы (которые субъективно переживаются как мучительное нездоровье, страдание) вызванные двумя энергетическими причинами. Причина шаманской болезни всегда – энергетическая, хотя может сопровождаться сильными физическими переживаниями.

Первая причина, типичная для реликтового сибирского и дальневосточного шаманизма – это вселение в тело неорганических сущностей.  Чем, по сути, являлась семейная шаманская линия в подавляющем большинстве случаев? Это соглашение между определенными «духами», то есть неорганическими существами и семейной линией. Между древнейшим родоначальником-шаманом и духами заключался некий контракт, согласно которому шаман обязался лечить и помогать своему роду или своему племени (он не мог отказать в помощи никому), а в обмен на этом получал некие «дары силы», такие как видение с закрытыми глазами, способность к прорицаниям, различные превращения и полеты в сновидении наяву и во сне и так далее. А сама шаманская болезнь была, собственно говоря, внедрением, инсталляцией неорганической энергии в тело человека. Поскольку неорганическая энергия чужеродна и очень серьезно отличается от человеческой энергии, такое внедрение зачастую было крайне болезненным. Мало того, в некоторых и во многих случаях, такое внедрение приводило к изменению личности шамана, изменению его голоса, мимики, походки, мыслей и привычек. Известны описания шаманской болезни как некоего «сумасшествия», тяжелого бреда, видений того, как тело будущего шамана духи разбирают на части, на кости, раскладывают – и жарят их на огне, или что-то с ними делают, а потом из них пересобирают тело шамана «заново». Иногда шаман менял свой гендер, начинал вести себя как женщина. Такие случаи известны. Так или иначе, такое внедрение чужеродной сущности очень серьезно влияло на носителя. В тех случаях, когда шаман отказывался выполнять свою часть договора, внутренний дух мог начать мучить и снова заставлять его страдать.

Так или иначе, этот дух, это неорганическое существо передавалось из поколения в поколение либо в рамках одного рода, либо в рамках одного племени. Это была (и остается) своего рода эстафета, в которой неорганическое существо меняло своих носителей по определенному заведенному порядку. В ходе такой эстафеты из поколения в поколение дух мог накапливать довольно большой объем знаний, доступный новому носителю. Такой шаманизм имел мало общего с поисками свободы, хотя и напрямую относился к традиционной магии.

Этот порядок передачи оказался серьезно нарушенным в ходе репрессий и уничтожения большинства сибирских шаманов в 30-е-50-е годы. Сначала их расстреливали и сажали как японских шпионов, кулаков и вредителей, а в 50-е, тех, кто все-таки чудом выжил, принуждали к письменному отказу от шаманизма. Поэтому большинство «новых» шаманов, появившихся в Туве, на Алтае и в Сибири в 90-е годы серьезно отличаются от своих предшественников, даже если они являются предками тех шаманов. К сожалению, от этого удара сибирский шаманизм еще нескоро сможет оправиться.

Второй тип шаманской болезни хорошо описан самим Карлосом Кастанедой. Это болезненные симптомы, как сказали бы врачи, неясной этиологии, но имеющие понятные для видящего причину – выравнивание энергетических полей, утратой того, что Кастанеда описывал как щиты нашей «человеческой формы». У Кастанеды в книге этот опыт описан так, как будто бы он произошел однажды и никогда не повторялся. Однако мы знаем из рассказов учеников Кастанеды и из своего опыта, что такие процессы редко происходят «раз и навсегда». Чаще всего энергетическая структура «человеческой формы» осыпается частями, и каждый такой момент может вызвать в теле либо реальную, узнаваемую врачами болезнь, либо странные, но тем не менее, вполне пугающие и болезненные симптомы: от потери сознания до процессов загнивания или даже рака. Эти болезни и симптомы могут и должны быть исцелены врачами, с помощью нормальной современной медицины, что, однако не отменяет их двойственную природу: они одновременно и физические, и энергетические.

«Однажды, когда я находился в Лос-Анжелесе, я проснулся на рассвете с невыносимой тяжестью в голове. Это не было головной болью. Скорее, это походило на сильное давление в ушах. Я чувствовал тяжесть также на висках и в горле. Я ощущал жар, но только в голове. Я сделал слабую попытку подняться и сесть. Мелькнула мысль, что у меня, должно быть, удар. Поначалу мне хотелось позвать на помощь, но я все же как-то успокоился и попытался преодолеть страх. Через некоторое время давление в голове начало спадать, но усилилось в горле. Я задыхался, хрипел, кашлял. Спустя некоторое время давление постепенно переместилось на грудь, затем на живот, в область паха, пока, наконец, через стопы не ушло из тела.

Происходившее со мной, чем бы оно ни было, длилось примерно два часа. В течение этих мучительных часов казалось, будто что-то внутри моего тела действительно движется вниз, выходя из меня. Мне чудилось, будто это что-то сворачивается наподобие ковра. Другое сравнение, пришедшее ко мне в голову, — шарообразная масса, передвигающаяся внутри тела. Первый образ все же был точнее, так как более всего это походило на что-то, сворачивающееся внутри самого себя, ну прямо как скатываемый ковер. Оно становилось все тяжелее и тяжелее, а отсюда — нарастающая боль, ставшая совсем нестерпимой к коленям и ступням, особенно в правой ступне, которая оставалась очень горячей еще с полчаса после того, как вся боль и давление исчезли.

Ла Горда, услышав мой рассказ, сказала, что на этот раз я наверняка потерял свою человеческую форму, сбросив все щиты или, по крайней мере, большинство из них. Она была права. Не зная и даже не соображая, что произошло, я оказался в совершенно незнакомом состоянии. Я чувствовал себя отрешенным, не ощущающим воздействий извне».

Шаманская болезнь в нашей традиции – это болезненные симптомы (иногда убийственные), сопровождающие процесс потери человеческой формы. Эти симптомы могут быть крайне разнообразными – все зависит от индивидуальных особенностей и упражнений, которые выполняет практикующий.

И надо помнить, что сама по себе эта шаманская болезнь ничего не гарантирует. Потеря человеческой формы – не является билетом в бесконечность. Мы помним про судьбу Ла Горды. Тем не менее, шаманская болезнь является индикатором определенных изменений. И даже небольшим «успехом» практикующего, как бы иронично не звучало слово успех в отношении иногда крайне мучительных переживаний.

Тут имеет смысл обратить ваше внимание на другой момент: некоторые болезни, которые случаются с некоторыми из вас, не являются случайными для вас. В некотором смысле, дух открывает для вас свои врата, которые выглядят как болезнь или недуг, которые вам предстоит преодолеть, с чем вам предстоит сражаться, накапливая внутреннюю тишину и осознанность в этой, порой полностью безвыходной битве.  Болезни, которые случаются с вами, не всегда случайны. И чем дальше вы продвигаетесь по пути, тем меньше элемент случайности в том, что происходит с вами. Иногда Бесконечность разговаривает с вами таким вот образом, через недуг или заболевание. Важно научиться осознавать и понимать этот «разговор».

Священное дерево Сейба. Продолжение

Священное дерево Сейба. Продолжение

антропология

Начало этой истории читайте тут: Смех Ящерицы

Майя считали, что крона деревьев сейба ведет в небеса, а по корням можно спуститься в царство мертвых, Шибальбу. Дерево сейба считается матерью всех деревьев, на его тень нельзя ступать без разрешения, как и подходить и прикасаться к нему. Отношение к сейба как к священным деревьям было распространено не только у майя – многие народы Южной Америки а также стран Карибского моря считали и считают сейбу священным деревом. Это поклонение распространилось и на потомков чернокожих рабов, завезенных из Африки на Кубу и в другие страны. Этому дереву поклоняются до сих пор и в сохранившихся традиции Вуду, Брухерия, и в Пало Майомбе, и в Сансе, и в Сантерии, и в Мария Лионза. Еще недавно за срубленное дерево человека могли убить.

У карибских народов сейба считалась святыней и храмом для всех духов леса, и к ее стволу приносили подношения и жертвоприношения — монеты, фрукты, цветы, благовония и жидкости. Во многих магических традициях Карибского моря воин или любой человек перед испытанием или долгим путешествием обращается к дереву сейба чтобы оно помогло укрепить его силу и дух. Шаманы и жрецы в полнолуние оставляли перед деревом в сундуке или закапывали среди корней сейба свои магические инструменты, предметы силы, талисманы и амулеты, чтобы они могли собирать энергии Луны и самого дерева. Ветви сейба с разрешения используются для колдовства, а упавшие веточки, земля из основания дерева, корни и колючки используются для изготовления магических порошков. Семь листьев с дерева используются в церемониальных ваннах. Сажать новое дерево сейба во время рождения ребенка — значило гарантировать, что ребенок будет получать поддержку и защиту земли на протяжении всей жизни. Когда младенца крестили, его приносили к дереву, украшенному белыми кружевами и лентами, а его корни поливали святой водой, чтобы сейба согласилось стать защитником ребенка. Практичные маги использовали ствол для связывающих заклинаний, в тени дерева любили собираться предки, а лучи солнца, прошедшие через крону, как считалось, насыщали целебной энергией.

Изображение из доиспанского Селденовского кодекса

Для майя сейба, известное под именем Уаках Чан или Уакс Имикс Че (в зависимости от наречия) являлось символом вселенной и тем, что во многих шаманских представлениях представляло собой Древо Мира. Дерево воплощало в себе все части универсума: его корни уходили в подземный мир, его ствол представлял собой мир людей и путь человеческой жизни, а переплетение ветвей символизировало верхний мир и тринадцать уровней небес. В некоторых местностях росла разновидность сейбы с крупными колючками вдоль ствола – считалось, что это туловище каймана.

Согласно майя, мир — это квинконс (Quincunx, не путать с квинконсом в астрологии!), состоящий из четырех направлений и центральной оси, соответствующей пятому направлению. Цвета оси соответствовали сторонам света: красный на востоке, белый на севере, черный на западе, желтый на юге и зеленый —  в центре. Центральная ось соединяла внизу мир мертвых (Шибальбу) и тринадцать небес вверху. Квинконс майя изображался в виде креста. Иными словами, майянский крест символически обозначал одновременно и мировое древо, и символическую, энергетическую структуру мира.

Паленке. В центре сцены изображен крестообразный объект – стилизованное изображение мирового дерева. На его вершине располагается космическая птица Ицамна’, на ветвях – двуглавый змей, корни образует одна из голов двуглавого космического ящера. Слева и справа от дерева две стоящие фигуры: слева – подростка (стоящего на особом символе), справа – взрослого мужчины. Подросток держит в руках инструмент для ритуальных кровопусканий и сосуд, из которого льется жидкость; мужчина подносит к дереву статуэтку бога царской диадемы Ху’на. Под фигурами и деревом так называемая «небесная полоса», последовательность символов, олицетворяющих небесную твердь. Эта небесная полоса также может быть Ица’мной, которого в некоторых случаях также отождествляли с солнечной эклиптикой, затмениями а его голову связывали с Венерой. 

Отношение к сейба как к священному дереву было известно еще ольмекам. Возможно, что от именно от ольмеков (изобретателей и первооткрывателей магии) этот культ вместе с идеями об Ица’мна распространился на многие народы Мезоамерики и Южной Америки.

Одно из наиболее ранних и самых впечатляющих изображений сейба встречается в древнейших росписях храма (1 век до нашей эры) в майянском Храме Фресок в Сан Бартоло (описывающие сцены из Пополь Вух), где изображено жертвоприношение оленя, рыбы и фазана под ветвями священного дерева сейба. Кроме того присутствует изображение жертвоприношения собственной крови из протыкаемой крайней плоти. Похоже, что само дерево является тем, кому посвящено это подношение. Также на этих росписях отдельно изображено сейба как мировое древо, на вершине которого находится птица Ицамна в образе Кецаля. Землю в изображениях Мирового Древа символизировали Змеи, а дерево сейба, таким образом, символизировало единство Неба и Земли, Кецаля и Коатля, то есть КецальКоатля, или на языке майя Ку’Кумаца. Майя позднейших периодов часто изображали мировое древо более абстрактно, а у ранних майя в мировое древо всегда было сейба. Впрочем, культ дерева никуда не исчез и в постклассический период, и уважение к дереву держится до настоящего времени. Даже неверующие в мифология майя современные мексиканцы или гватемальцы, как правило, стараются окружить растущие сейба в городе или в деревне особой заботой.

Изображение сейба в настенных росписях Сочикалько (под влиянием толтеков)

 

Выставка артефактов доколумбовых цивилизаций Южной Америки

Выставка артефактов доколумбовых цивилизаций Южной Америки

антропология

В рамках общегородского проекта библионочь 20-го апреля в Москве, в известном культурном центре Библиотека им Волошина у Новодевичьего монастыря, откроется вернисаж, на котором представят выставку древних артефактов из Южной Америки VII в. до н.э. – XV в. н.э., а также состоится встреча с путешественниками и коллекционерами древнего искусства Александрой Ивановой и Хельмутом Веллманном Хироном (Гватемала). 

На встрече вы узнаете из чего была сделана корона правителя Моктесумы, какими кисточками расписывали свои изделия древние гончары Наска, что больше золота ценили Инки, почему у девы Марии оказалось двое детей, что рисуют на воздушных змеях индейцы-какчикели в Гватемале и как отправить послание к душам предков, как выглядят «носильщики времени»? 

Сама выставка артефактов имеет название «Герой. Солнце и Ужасная Птица». Она включает подлинные произведения искусства доколумбовых цивилизаций Южной Америки из известного частного собрания A-Gallery. Памятники культур Инка и Чавин, Салинар и Джамакоа, Наска и Чанкай, Кимбайя и Наярит редко встречаются в российских музейных и частных коллекциях, что делает выставку особенно ценной.

Интересно, что эта выставка проходит параллельно выставка доинкских артефактов в Санкт-Петербурге, в Этнографическом музее. Питерскую выставку сопровождает мощный лекторий, категорически рекомендую.

Цикл лекций “Жизнь и смерть в Древнем Перу” 

17 апреля — История завоевания Перу
24 апреля — Повседневная жизнь в Тауантинсуйю – империи «четырех четвертей света»
1 мая — Полет с Сан-Педро: использование галлюциногенных растений в ритуальной практике древних цивилизаций Перу 
8 мая — Медицина в Древнем Перу

Лектор — Калюта Анастасия Валерьевна, научный сотрудник Российского этнографического музея высшей категории, кандидат исторических наук. Сфера специализации: цивилизация науа (ацтеков), история завоевания Центральной и Южной Америки испанскими конкистадорами в конце 15-первой половине 16 веков.

Цикл лекций «Доинкские цивилизации Центральных Анд»

6 апреля – «Доинкские цивилизации Центральных Анд»
27 апреля – «Культура моче (мочика). Древнейшее государство Южной Америки?»
25 мая – «Культура наска: четырнадцати цветные росписи на неизвестную тему»
1 июня – «Культура уари: генеральная репетиция Инков?»
8 июня – «Культура ламбайеке: как много золота и как мало понятно»
29 июня – «Инки: наследники древних цивилизаций Центральных Анд или порвавшие с традициями тысячелетий?»

Лектор — Юрий Евгеньевич Берёзкин, советский и российский историк, археолог, этнограф, специалист по сравнительной мифологии, истории и археологии древнейшей Западной и Центральной Азии, а также истории и этнографии индейцев (в особенности Южной Америки); доктор исторических наук.

Санкт-Петербург,
Начало всех лекций в 18.00

Стоимость билета на лекцию:
Полная стоимость – 250 рублей с человека

В Питер за золотом инков

В Питер за золотом инков

антропология

Пришло время прокатиться в Питер: в Этнографическом музее открылась выставка «Золото империи инков. Бог. Власть.Вечность. 2000 лет великой цивилизации». Такие выставки редко бывают вообще, и еще реже приезжают в Россию. Хотя выставка называется по имени завершающей цивилизации, на ней представлены предметы доинской культуры.

Выставка приурочена к 50-летию установления дипломатических отношений между Российской Федерацией и Перу и посвящена истории развития этой страны на протяжении 2000 лет вплоть до прихода испанских конкистадоров. Впервые в Санкт-Петербурге (да и в России) можно познакомиться с уникальными произведениями ювелирного искусства и керамики доколумбовых цивилизаций Перу и Боливии, развивавшихся в изоляции от Старого Света на протяжении более 5000 лет.

Все 86 экспонатов: золотые, серебряные, медные украшения и утварь, фигурные сосуды и ритуальные ножи туми происходят из коллекции Музея «Золото Перу», находящегося в столице страны городе Лима и созданного выдающимся перуанским меценатом Мигелем Мухикой Гальо. Основную часть экспонатов выставки составляют золотые и серебряные изделия, созданные носителями археологических культур побережья Перу и горных долин Анд: Викус Фриас, Моче, Наска, Уари, Тиауанаку, Ламбайеке, Чирибайя, Чиму и собственно инков.

Самые древние из демонстрируемых на выставке артефактов относятся к 200 гг. до н.э., а самые поздние− к XV веку н.э. Среди них исключительные по своей исторической ценностей памятники, например, серебряный фигурный сосуд в виде головы ламы, один из немногих дошедших до нас предметов собственно инкского ювелирного искусства или золотая пектораль культуры Чирибайя, случайно найденная грабителями могил на южном побережье Перу в провинции Арекипа.

Экспонаты дополнены красочным визуальным рядом, созданным на основе иллюстраций к сочинению индейского историка Фелипе Уамана Помы де Айялы «Первая новая хроника и доброе правление», а также фильмом, рассказывающем об истории и географии Перу.

Древние земледельческие народы Перу были первыми, кто одомашнил те сельскохозяйственные культуры, без которых сейчас трудно представить повседневную жизнь человека в любой точке планеты: картофель, фасоль, хлопчатник, арахис. Именно они благодаря своим усилиям и изобретательности превратили малопригодные для жизни районы пустынь и полупустынь на северном побережье Перу и холодные горные районы в центре страны в цветущие оазисы, создали развитые и продуманные системы дорожных коммуникаций, построили грандиозные каменные сооружения, сейсмоустойчивость которых вызывает удивление даже у современных инженеров. Древние цивилизации Перу также достигли замечательных результатов в ткачестве, керамике и обработке драгоценных и цветных металлов.

Представленные на выставки украшения, утварь и ритуальные предметы из Музея Золота Перу являются лучшим свидетельством технического совершенства и тонкого вкуса мастеров культур Моче, Ламбайеке-Сикан, Чирибайя, Тиуанако, Фриас, Викас, Наска, Чиму, создатели которых прошли долгий путь от первобытных охотников и собирателей до создателей обширных и процветающих государств. Вершиной развития доколумбовых цивилизаций Перу по праву является создание в XI-XV веках н.э. крупнейшего по площади и численности населения индейского государства в Южной Америке Тауантинсуйю− буквально «Четырех соединенных областей», более известное нам как империя инков.

К приходу испанцев в 1532 году оно занимало территорию от нынешнего города Пасто на юго-западе Колумбии до реки Мауле на севере Чили, полностью охватывая территории нынешних Перу, Боливии, и Эквадора. По современным подсчетам в нем жило от 5 до 12 миллионов человек, принадлежавших к более, чем 300 этническим общностям.

В культурном отношении империя инков являлась приемником более древних культур Моче, Чавин, Ламбайке, Викас, Фриас, существовавших на побережье и в горных районах Перу в период с IV в. . до н.э. по XV вв.н.э. Она вобрала в себя их опыт, а также религиозные представления, астрономические, математические и медицинские знания, представления о морали и принципы административной организации. Более того, инки бережно относились к культурному наследию предшествующих эпох и в сокровищницы инкских правителей нередко попадали вещи предшествующих культур, наиболее выдающиеся образцы, которых жители Петербурга и гости столицы могут увидеть на выставке. Это золотые и серебряные украшения из погребений культуры Ламбайеке Сикан, в частности головной убор правителей, надевавшийся во время торжественных церемоний, керамика жителей таинственной долины Наска, маски и короны культур Моче и Чиму.

На экспозиции представлены и собственно инкские вещи, в том числе редкий серебряный сосуд в форме головы ламы. Все эти экспонаты являются частью исключительной по ценности коллекции золотых и серебряных артефактов, собранной выдающемся дипломатом и государственным деятелем Перу Мигелем Мухикой Гальо в конце XX века. 

Другие интересные статьи

Священный праздник зимнего солнцестояния в традиции майя

Священный праздник зимнего солнцестояния в традиции майя

антропология

 

Как индейцы майя отмечали зимнее солнцестояние?

У майя, живущих на территории нынешней Гватемалы этот праздник назывался Paxkua (Пакскуа). Когда на землю майя пришли захватчики, католическое духовенство запретило этот праздник под страхом смертной казни, который праздник считался языческим и сатанинским, а священники заменили его христианским обычаем —  празднованием Рождества Христова.

Что такое Paxkua?

Ну, во-первых: PAXKUA  не является Пасхой; и хотя слово звучит похоже на Пасха (в иудейской традиции это праздник выхода Израиля из рабства в Египте). В языке майя PAXKUA состоит из двух слов, PAX и КУА или K’UWA’.

Пакс (PAХ), то есть барабан и музыка, и Ку (KU ‘o KUA’) является сокращением имени Хунаб Ку (JUNAB’ KU) ‘или Хунах Пу (JUNAJ PU’); или Аджав (Ajaw) Солнце, объединенный два слова PAX и KUA ‘ в буквальном смысле означает праздник барабана и музыка Кинич Аджава (Kinich Ajaw) — Солнце.  Но это также имеет еще один большой смысл: «Наша Пища Пакс», так как КУА ‘ также исходит от слова K’UWA, что означает: Наша Пища. И когда мы говорим PAXK’UWA, мы буквально говорим «Наша Пища Пакс», месяц № 16 нашего солнечного календаря Maya Ab 365 дней, где всегда присутствует этот священный праздник Пакскуа.

Астрономическое значение

Древние Майя, изобретавшие науку о астрономии, тысячелетия назад обнаружили явление зимнего солнцестояния, четвертого и последнего сезона 365-дневного сельскохозяйственного года.

Это важнейшее астрономическое явление, в котором энергичный и победоносный Кинич Аджав (Отец-Солнце) бросает свои мощные лучи над пирамидами Ваксактуне, Тикале, Чичен-Ице, Майапане, Цинбилчалтуне, Оксинтоке, Ушмале, разбивая их на две идеальные половинки: одна половина — свет и другая — тень, тем самым предупреждая о точной астрономической дате наступлении зимы, и день Ниц УПАМ Кидж (NITZ’ U’PAM Q’IJ) (самый короткий день года 10 часов и 52 минут не более … затем следует Ним УПАМ АКАБ (N’IM U’PAM AQ’AB)  — (самая длинная ночь года 13 часов 9 минут).

Для мудрецов и видящих майя явление зимнего солнцестояния было великой дверью духовного мира и всех вселенных; и это был день, который широко праздновался и торжественно отмечался многими поколениями майянской цивилизации; это день, когда излучалась великая и мощная энергия.

Как майя отмечали этот праздник? 

Чтобы отметить праздник PAXKUA, предки майя по обычаю делали глиняные полусферические котлы, украшенные цветными тканями, куда устанавливали светильники, и устанавливали те на очень высокий прямой шест у восточного угла дому. Эти светильники были символом, который отмечал прибытие Кецалькоатля (он же Кукумац, Кукулькан, Тепеу) в каждый дом майя.

Майя также использовали круглые плоды желтого, оранжевого и красного цвета (тамаринд, апельсины, мансанильо), делали из них большие и длинные ожерелья, чтобы украсить интерьер своих домов, эти ожерелья фруктов представляли собой изображение этапов путешествие Отца-Солнце в течение 365-дневного календарного года .

И в качестве ковра в их домах использовались ветви сосны и мох, которые представляли дом, семью и дом Майя как неотъемлемую часть матери-природы.

Любимый напиток на празднике Пакскуа был каб (что-то вроде пунша) хорошо теплый, полный всех видов фруктов и корицы, этот вкусный напиток представлял все витамины и хорошую жизнь, которую он дает и приносит с собой Пакскуа  (зимнее солнцестояние).

Происхождение и значение пачес

Любимое блюдо этого великого праздника Пакскуа было и является вкусные и богатые по вкусу классические «пачес» (майянские разновдность тамалес) из кукурузы с мясом и завернутые в листья банана или максана.

Приготовление этого блюда составе имеет религиозное, хронологическое и астрономическое значение:

Толкушка, с помощью которой готовят тамалес, представляет собой священную кукурузу и человека и солнце, так как, когда вы начинаете делать пачес, первое, что делается, — это булочка из кукурузы, круглая как солнце, и затем из булочкой с помощью толкушки получается круглая лепешка в форме солнца.

Затем в круглую лепешку помещается мясо, и она символизирует вселенную, а также одежду, покрывающую все тело. В мясо добавляется вкусный острый с пряностями или чуть менее острый соус, обычно красный, представляющий Отца Солнце, Кровь, Жизнь и божественную искру.

Затем, когда мясо уже находится посреди лепешки; его хоронят, заворачивая левую и правую половину лепешки, превратив его в связанную или закрытую руку или в раковину, которая представляет нулевое число, принцип всего и всех, дух, священное начало Майя.

Перед тем, как обернуть тамалес в листья, майя заворачивают его как конверт; что придает придает ему вид наподобие глаза, который представляет Аджаву — Солнце-Отца: глаз, который все смотрит на него, взгляд, от которого ничего не ускользает и который кто все знает.

Тамалес заворачивают в листья банана или максана, чтобы блюдо получило от листьев в процессе приготовления уникальный вкус и аромат, который представляет собой космическое соединение с природой.

Затем майя берут Цалоп ( Tz’alop), чтобы связать его крест накрест, сделав майянский крест, представляющий восток, север, запад, юг и центр. Следующий шаг — берется Субаль Бож (Sub’al B’oj) (специальный горшок для варки тамалес) и ставится поверх 3 Xucub’ (Tenamastes), которые символизируют собой созвездия Вселенной.

После чего тамалес укладывают в форме пирамиды внутри горшка, образуя таким образом связь неба с матерью-землей.

Когда горшок заполняется, туда на сложенную пирамиду тамалес выливается 7 или 13 или до 20 стаканов воды, чтобы они смочились очень хорошо, что символизирует собой изменение и преобразование.

Затем берутся дрова зажигается огонь, такой — чтобы варить тамалес медленно, пока они хорошенько приготовятся внутри горшка, что отсылает к Отцу-Солнце, огонь, который превращает и трансформирует время и мать-природу.

Готовые тамалес развязываются и поедаются с большой радостью и с удовольствием, что само по себе представляет собой проявление Кинич Аджава (Отца-Солнца) как важнейшей основы для поддержания жизни человека.

После еды по обычаю делаются великие церемонии священного огня, с музыкой, танцами, и майя слушают историю и рассказы бабушек и дедушек майя.

В день Пакскуа принято, что все дети в семье посещают своих родителей, дедушек и бабушек, старших родственников, приносят  им в дар свои тамалес,  и их родители, в свою очередь, отдают свои тамалес детям ко всеобщей радости и удовольствию.

 

Пакскуа и единство майя

Майи, живущие в бедности и не имея денег и запасов, чтобы сделать праздничные тамалес, отправляются в ночное путешествие с танцем, которое называется Качлиб (k’achlib’ или Achlib- переводится как «наша семья».

Они подходят к домам более обеспеченных и удачливых майя и объявляют: K’achlib’ yax juliq’ («семья уже приехала!») и начинают танцевать во дворе танец K’achlib’ во дворе. И в каждом доме, который они посещают,  в конце представления хозяин дома вручает им тарелку полную тамалес со словами: , и семья благодарит их со смирением и х, если получили, и хозяин дома, который они посетили, достает тарелку, полную tamales и дает им в ответ со словами: K’achlib’ Tiijá Jun sub’ alak’ rech Paxkua’ («В нашей семье имеют и едят один тамалес из Paxkua’), и они принимали его, а затем переходили в другой дом. Таким образом, бедные собирали в ночь Пакскуа все тамалес, которые могли, и на рассвете они распределяют праздничные тамалес поровну среди всей группы, которая участвовала в танце и сопровождала их от дома к дому.

Никто не остается без того, чтобы поесть в ночь Пакскуа ритуальную еду, богатые и бедные все могли отпраздновать его без каких-либо исключений; это замечательный и необыкновенный обычай с глубокой мудростью единства народа майя; который учит нас, что майя не является эгоистичным и индивидуалистическим народом; но они едины в своей общине и в социуме.

Каждый христианин ждет подарка на Рождество, но майя дарят в зимнее солнцестояние подарки только нуждающимся, то есть тем, от кого не ожидают ничего получить взамен. 

Ольмеки. Глава из книги Галины Ершовой

Ольмеки. Глава из книги Галины Ершовой

Без категории

Глава 1

ОЛЬМЕКИ: ЗАГАДКА ГИГАНТСКИХ ГОЛОВ

Самолет кружил над Табаско, одним из южных штатов Мексики, прилепившимся к нижней части петли Мексиканского залива. Сверху казалось, что пилот занят поиском подходящего для посадки островка суши посреди сплошных озерков и болот, которые с высоты полета выглядели как огромное, расколовшееся на тысячи кусочков зеркало.

– Интересно, где они тут исхитрялись строить города? – заметил Юрий Валентинович, глянув после моих долгих уговоров в иллюминатор.

«Они» – это были древние, или, как их еще называют, «археологические», ольмеки, создатели самой первой цивилизации в Мезоамерике. Как и везде в Новом Свете, здесь не обошлось без загадок. Главной и самой интригующей тайной стали так называемые «гигантские головы», черты которых напоминали, по мнению авторитетных во всем журналистов, африканские лица. На основании этого сходства уже строились чуть ли не целые теории создания таинственными неграми американских цивилизаций. Особо буйная фантазия рисовала космический корабль, прилетевший с Сириуса и прихвативший по дороге передовой отряд черных догонов. Нам же, уставшим от бесконечных до оскомины ежегодных пушкинских праздников, эти каменные изваяния представлялись чем-то вроде злобной головы, с которой сражался героический Руслан.

За подобными веселыми размышлениями мы не заметили, как самолет приземлился, выбрав-таки островок суши – на нем сумели поместить столицу штата, город Вильяэрмосу. Продолжая смеяться, мы вышли из самолета. И первым, что поразило нас, была 40–градусная, переполненная влажностью жара. Контраст с горным воздухом Мехико ошеломлял. Это было то самое, что можно назвать одним словом – тропики. Нас встречали коллеги – сотрудники местного отделения Национального института истории и антропологии. Вместе с ними нам предстояло посетить основные города древних ольмеков – колыбель мезоамериканской цивилизации. Надо заметить, что мексиканцы очень мудро подошли к проблеме сохранения своего культурного наследия: Институт истории и антропологии не только занимается археологическими работами, но и ведает туризмом, получая от этой деятельности огромные доходы, которые и идут на финансирование раскопок и консервацию памятников.

Честно говоря, трудно не восхищаться работой археологов в болотистых землях Табаско. Время раскопок ограничено сезоном дождей, который длится с мая по ноябрь. В подобных условиях любые материалы – тем более органические – разрушаются чрезвычайно быстро. Сохраняются только изделия из камня. Поэтому датировка памятников зачастую затрудняется из-за отсутствия органического материала для проведения радиоуглеродного анализа. А что говорить о болотистой почве, жаре, злобных насекомых 24 часа в сутки и обилии змей! В одном из лагерей археологов мы наблюдали пример удивительной гармонии, существующей в окружающей среде. Для того чтобы не ходить в темноте, археологи протянули между домиками вдоль дорожек освещение. По вечерам, как только включали свет, тут же вокруг фонарей собирались тучи насекомых. В поисках ужина вслед за насекомыми припрыгивали толпы жаб и лягушек. А потом приползали колонны не менее голодных змей… В результате пришлось свет на дорожках отключить и ходить, как и прежде, с фонариком.

Как жилось мезоамериканцам до появления ольмеков?

До возникновения ольмекской цивилизации этот богатый пищевыми ресурсами и весьма комфортный по своему климату регион, конечно же, был заселен. На протяжении тысячелетий шло постепенное окультуривание растений, и в первую очередь маиса.

Первые свидетельства о появлении в Мексике признаков одомашнивания (доместикации) маиса относятся к V тысячелетию до н. э. В IV тысячелетии в долине Теуакана, расположенной неподалеку от Табаско, к северо-западу, распространяется маисовое земледелие. Точкой отсчета для перехода местных охотников и собирателей от кочевого и полукочевого образа жизни к оседлости и земледелию становится жизнь в долине Теуакана в середине III тысячелетия до н. э. Однако это были всего лишь общинные поселения, не имевшие очень сложной социальной организации. О таком важном шаге, как появление государства, можно говорить лишь в связи с возникновением цивилизации ольмеков во II тысячелетии до н. э. (а по мнению некоторых – в III). Эта цивилизация просуществовала до начала нашей эры и, как это случается в истории, непонятным образом исчезла.

Жизнь местного населения до появления ольмеков, в изложении одного из крупнейших исследователей архаических культур Мезоамерики Ричарда Дайла, выглядела следующим образом:

«Это были маленькие поселения с племенной организацией, жившие за счет сельского хозяйства. Такой образ жизни сложился в результате нескольких тысячелетий культурного развития, в течение которых бродячие охотники и собиратели одомашнили растения и создали свои поселения. Эти правила, определяемые жизнью маленьких поселений, обеспечили создание сельскохозяйственной культуры, богатой и сытой, которая просуществовала в сельской местности Мексики до XX века. Эти культуры пережили взлеты и падения цивилизаций, конкистадоров, революции и миссионеров.

Маис был основой питания, женщины занимались его перемалыванием, приготовлением лепешек и других блюд. Пищевой рацион составляли фасоль, тыквы, перец-чиле и овощи с огорода, а также мясо оленя, зайца, птиц и собачек. Были свои правители и чиновники, сборщики налогов. Семьи могли потреблять большую часть производимого.

Технология производства и материальная культура были достаточно просты, но великолепно приспособлены для хозяйственных нужд. Из глины делались сосуды и фигурки с изображениями людей и животных. Из камня изготовлялись зернотерки, инструменты для рубки и шлифовки. Сохранилось мало предметов из дерева, волокон и тканей.

Очень мало известно о религии. Однако захоронения людей сопровождаются сосудами и фигурками из глины, которые создают впечатление богатой духовной жизни.

Фигурки людей в одеяниях игроков в мяч напоминают столь обычный в более поздние времена ритуал. К сожалению, нам не известны ни ритуалы, связанные с жизненными циклами, ни космология, ни большая часть верований, формировавших основы религии.

Не было еще городов, социальных классов, гражданских или религиозных чиновников, правителей, профессиональных торговцев, искусных ремесленников. Примитивная архитектура не имела каменных зданий, искусственных насыпей, обработанных монументальных памятников, систем алфавитного письма».

Так, достаточно бедно, выглядит реконструкция духовной и творческой жизни в регионе на основании имеющихся – или, точнее, обнаруженных – археологических данных. Легко представляются тихие, мирные сельские жители, думающие лишь о своем пропитании. Однако отсутствие памятников отнюдь не свидетельствует о застое в развитии. Не следует забывать, что уже в середине II тысячелетия до н. э. в Куикуилко (неподалеку от нынешней столицы Мексики города Мехико) возводится ракушковидная пирамида для астрономических наблюдений, что свидетельствует не просто о взлете научной мысли, но о существовании прообраза единой идеологической модели, которая спустя две тысячи лет распространится по всей Мезоамерике в многочисленных памятниках материальной культуры.

Очень важно отметить, что на протяжении очень долгого времени по всей территории Мезоамерики – за исключением отдельных случаев на западе региона – существовала единая традиция захоронения, которая кое-где сохраняется и поныне. Мертвых оставляли в пределах жилого пространства – под полом жилья или в непосредственной близости от него. И какими бы ни были религиозные представления, совершенно очевидно, что все обитатели региона придерживались единого мнения о посмертном существовании умершего и его постоянной связи с родственным кланом.

Какие даты ориентируют нас в культурной истории региона?

Присутствие человека и следы его деятельности отмечены в этом регионе чрезвычайно давно. Однако представления о духовной жизни местных обитателей позволяет сформировать не бытовой инвентарь, а лишь те предметы (или декоративные элементы), которые, казалось бы, не играют никакой роли в хозяйстве: орнаменты, «бесполезные» фигурки и сооружения, росписи.

Именно такой предмет – единичная женская фигурка, обнаруженная в долине Мехико, – датируется археологом Кристин Нидербергер 2300 годом до н. э. И только спустя 700 лет наступает период массового производства подобных фигурок.

Начиная с 1200 года до н. э. появляются очень любопытные фигурки, изображающие двухголовых или двуликих людей. Иногда у них бывает три глаза, два носа или два рта. Двуликость символизирует двойственность существования человека не только в самом общем смысле оппозиции жизнь-смерть, но отражает понимание внутренней асимметрии развития человека: правая половина лица, в виде черепа, символизирует прошлое и смерть, а левая половина предстает как живое лицо, устремленное в будущее. Это одно из самых непонятных явлений в человеческом познании: древние чувствовали или видели то, к чему современная наука только подходит.

Тогда-то, с осознанием соотношения человеческой жизни и времени в виде триады прошлое-настоящее-будущее, с пониманием неразрывной связи между человеком и Космосом, и появляются ольмеки. Появляются, чтобы создать удивительную цивилизацию, ставшую, по образному сравнению археологов, «матерью» для всех более поздних цивилизаций Центральной Америки, и в том числе для единственной письменной цивилизации континента – майя.

Где же, наконец искать ольмеков?

Ольмеки, как нетрудно догадаться, появились на побережье Мексиканского залива – на территории современного мексиканского штата Табаско и южной части Веракруса. Земли, как уже упоминалось, и сейчас, и тогда были здесь в основном болотистые, пересекаемые множеством рек и лагун. Отсюда начинается путь внутрь континента по рекам Грихальва и Усумасинта. С севера, у побережья, имеются небольшие горные массивы Туштла и Серро-Синтепек.

Они расположены в удалении от основных древних городских центров. Настоящие горы начинаются ближе к границе со штатом Чьапас – на юге. Жаркий и влажный тропический климат этой болотистой равнины отличается рекордным количеством осадков, что создает прекрасные условия для сбора до трех урожаев маиса и бобовых за год. Грозы поражают своей интенсивностью и мощью электрических разрядов.

Среди представителей фауны преобладают пресмыкающиеся. Достаточно сказать, что на всей планете этот регион – один из самых насыщенных в видовом отношении змеями и рептилиями. Не случайно главной достопримечательностью современного ольмекского археологического парка столицы штата, города Вильяэрмосы, считается гигантский кайман более 10 м длиной с безобидным именем Марипоса, что означает «Бабочка». Во время разливов кайман перебирается через заграждение, выплывает в открытую лагуну и греется на ухоженных лужайках перед богатыми домами в ожидании угощения. Вообще, с кайманами у жителей юга Мексики сложились особые отношения. Например, на Юкатане, где живут майя, в археологическом центре Коба, что неподалеку от знаменитой Чичен-Ицы, вот уже несколько лет крупный кайман имеет привычку ровно в 6.30 утра выползать из озерка, чтобы направиться к местному ресторанчику за своим завтраком. В последние годы к большому кайману присоединился и второй – поменьше. Хозяева, которые поначалу расценивали подобные визиты как отличную рекламу для заманивания туристов, теперь всерьез опасаются своих прожорливых постоянных клиентов – однако не предпринимают ничего, чтобы как-то от них избавиться.

Таким образом современное индейское население – потомки майя – хранит архаические традиции, сложившиеся еще во времена ольмеков. Поскольку все слышали о знаменитом мексиканском Пернатом Змее, легко догадаться, что упоминание о рептилиях отнюдь не случайно: именно эти холоднокровные существа послужили прообразом важных персонажей мезоамериканской мифологии и даже космогонии.

Художественный стиль или цивилизация?

Долгое время древняя ольмекская цивилизация оставалась для исследователей неуловимой. Разрозненные ольмекские памятники приписывались то одной, то другой культуре региона. И только в 30-е годы XX столетия мексиканский ученый Жорж Вайан заявил о специфическом ольмекском стиле искусства, после чего начались активные полевые работы в Табаско. Американские археологи М. Стирлинг и Ф. Дракер представили материалы раскопок в двух крупных центрах – Ла-Венте и Трес-Сапотес.

Однако последовавшие за этим многочисленные открытия показали, что речь идет не о специфическом стиле, а о новой, неизвестной цивилизации, предшествовавшей майя и астекам. Именно тогда и появилась идея «материнской культуры», согласно которой все мезоамериканские цивилизации возникли от ольмекской. Эту концепцию на протяжении последних десятилетий активно разрабатывал крупнейший американский археолог-американист Майкл Ко. Суть концепции сводилась к следующим положениям. Во-первых, основные характеристики мезоамериканского искусства, его религиозная направленность возникли сначала у ольмеков побережья Мексиканского залива. Затем ольмеки смогли внедрить эти характеристики по всему региону. Для всех более поздних культур эти основы стали моделью для воспроизведения. Во-вторых, общими типологическими признаками для всех мезоамериканских культур являются: городская планировка с прямоугольной главной площадью; искусственные платформы, пирамиды с храмами; дворцовые постройки; монументальная скульптура, включающая алтари, стелы, статуи. В-третьих, общие научные знания: иероглифическое письмо, счет или же графически сходная символика; расписная керамика и предметы мелкой пластики со специфическим орнаментом или сюжетами.

Самым необъяснимым и уязвимым пунктом этой теории – при всей ее очевидности – являлась невозможность объяснить, каким именно путем осуществлялось столь грандиозное влияние на весь регион.

Была предложена гипотеза о неместном происхождении создателей ольмекской культуры, которые вторглись на эту территорию около IX века до н. э. и установили свое господство над жившим здесь населением. Кроме того, было очевидно, что одновременно с ольмеками по соседству существовали и другие культуры, которые развивались в одном направлении, но разными путями, как, например, сапотеки.

Успехи в изучении древних ольмеков оказались так велики, что даже возникла абсурдная гипотеза о существовании грандиозной империи ольмеков, простиравшей свое влияние чуть ли не на весь континент. Наиболее объемно и увлекательно ее изложил французский ученый Жак Сустель. Однако это построение выглядит примерно так, как выглядел бы вывод о существовании могущественной империи евреев, сделанный на основании факта присутствия христианских церквей по всему миру.

Против модели «материнской культуры» выступила политически корректная школа «равного участия» Поля Толстого. Ее сторонники стоят на упрощенной позиции: архаические общества Мезоамерики эволюционировали в одно и то же время, и потому нельзя отдавать преимущество той или иной отдельной культуре или региону.

Ученые до сих пор так и не пришли к общему мнению. Таким образом, загадка происхождения цивилизации ольмеков и способа ее влияния на более поздние культуры, в частности майя, продолжает оставаться неразгаданной.

Как же выглядела цивилизация ольмеков?

Судя по данным археологии, это были ритуально-административные центры, рассеянные по всей территории и располагавшиеся чаще всего вблизи рек. Подобные ритуальные центры принято называть протогородами. Поселения из рассеянных домохозяйств соответствовали родоплеменной организации общества. Они не являлись составной частью протогорода и могли располагаться на значительном от него удалении. Поскольку известно несколько городских центров ольмеков, можно предположить, что возникали они по принципу укрепления власти родовых вождей, тогда как зависимые поселенческие общины должны были принадлежать тому же роду. Любопытно, что известно около 10 археологических центров ольмеков. Четыре из них, наиболее крупные, относительно равномерно расположены по территории цивилизации вдоль побережья Мексиканского залива, на некотором удалении от моря. Это (с запада на восток) Трес-Сапотес (500–100 гг. до н. э.), Лагуна-де-лос-Серрос (900–500 гг. до н. э.), Сан-Лоренсо (1350–700 гг. до н. э.) и Ла-Вента (1100–400 гг. до н. э.).

Вокруг этих крупных центров, в основном в центре и на западе, возникали и более мелкие, некоторые из которых как бы противостояли главным. Деление земель ольмеков (если судить по известным городским центрам) свидетельствует о фратриально-племенном подходе к формированию социальной организации складывавшегося общества.

Протогородские центры, создававшиеся древними ольмеками, имели сакральное значение и воплощали религиозно-социальное устройство мира, в основе которого лежали знания о мире и космосе, культ предков и представления о реинкарнации.

Ольмеки создали монументальную скульптуру – алтари, гигантские головы, сидящие фигуры, – основной темой которой была идея реинкарнации и связи со страной предков. Изящная керамика покрывалась стилизованным орнаментом. Из полудрагоценных камней изготовлялись украшения и фигурки. Наиболее ценным считался «зеленый камень» – так назывались многочисленные разновидности нефрита и жадеита. Ольмекские настенные росписи и рельефы встречаются в горных пещерах на достаточном удалении от основной территории цивилизации, вплоть до центральной Мексики, что свидетельствует о значительном культурном влиянии на сопредельные регионы.

Ольмекский город: на пути к Полярной звезде

Городская планировка представляла собой серию построек на платформах вдоль осевой дороги, ориентированной с юга на север. Платформа как универсальный элемент мезоамериканской архитектуры имела двойное значение: во-первых, это был способ спасения от воды и сырости и, во-вторых, она символически отделяла мир живых от мира мертвых.

Одним из наиболее изученных и долговечных ольмекских городов является Ла-Вента. Его площадь составляла около 200 га, а население зависимых поселений оценивается в 18 тысяч человек. Планировка этого города великолепно иллюстрировала «реинкарнационную» концепцию: главный вход в комплекс (и профанная часть) располагался на юге, а далее дорога вела на север, воплощавший место древней прародины. Одновременно чем дальше на север, тем сакральнее становились постройки архитектурного ансамбля города. В планировке городской ансамбль выглядел достаточно симметричным относительно центральной осевой улицы. Однако по своим функциям южная и северная части представляли асимметричное единство жизни и смерти, профанного и сакрального.

 План Ла-Венты – крупнейшего города археологических ольмеков, при строительстве которого была воплощена «горизонтальная» пространственная модель мира. «Дорога жизни» начинается с южной стороны архитектурного ансамбля и завершается на севере – там, где находятся мифологические прапредки

Рассмотрим планировку Ла-Венты более подробно. В южной части ансамбля вдоль центральной дороги располагалось несколько платформ, на которых, возможно, воздвигались административные постройки или жилье знати. Затем посредине города находилась центральная часть «дороги жизни», которая расширялась до размеров прямоугольной площади, окруженной платформами. С западной стороны платформ с постройками было три, а с восточной – одна, представлявшая отдельный акрополь. Северная сторона площади перекрывалась платформой сложной конфигурации. Поверх нее располагалась круглая ребристая пирамида, достигавшая 30-метровой высоты. У подножия пирамиды ставились монументальные памятники – стелы и каменные фигуры.

Пирамида разделяла городской ансамбль на две асимметричные половины. Именно от нее по направлению к северу начиналось сакральное пространство города.

По архитектурному решению оно напоминало хорошо известную в более поздние времена площадку для ритуальной фратриальной игры в мяч, воплощавшей вход в преисподнюю. Это была часть «дороги смерти», вдоль которой возвышались две параллельные постройки. От пирамиды вниз на площадку вела лестница, символизировавшая спуск в преисподнюю.

Под этой дорогой-площадкой, символизировавшей уже саму преисподнюю, был помещен тайник с 16 фигурками – изображениями глав родов племени, которые как бы собрались у шести стел с символическими знаками. Сверху над тайником располагалось замаскированное отверстие, в которое можно было смотреть за происходящим. Видимо, ольмекские жрецы ожидали советов от родоначальников племени. Поверх северной части площадки было сложено большое мозаичное наземное панно, изображавшее морду ягуара, под которой располагались четыре подвески, состоявшие каждая из четырех фрагментов, что, безусловно, также воплощало единство племени, состоявшего из 16 родов, организованных в четыре фратрии.

Сразу после панно находилась важнейшая часть сакрального комплекса – четыре пустые гробницы и одно погребальное сооружение, в котором были найдены останки двух детей.

В первой из пустых гробниц был великолепный саркофаг вытянутой формы, с закругленными углами, накрытый тяжелой прямоугольной крышкой-панелью. Он был высечен из глыбы песчаника. Костей в нем не оказалось, но были нефритовые украшения и статуэтки. По словам известнейшего мексиканского исследователя Игнасио Берналя, «у ольмекского саркофага было иное значение: он представляет собой ягуара так, как если бы тот вобрал в себя покойника, наподобие того, как иногда в его раскрытую пасть вписывается живой человек».

«Совет 16 мудрецов» из тайника в Лa-Венте, относящегося к 800–400 гг. до н. э. Поверх тайника было проделано отверстие, которым пользовались ольмекские жрецы. Какую информацию хотели получить они от этих странных персонажей?

Узкая грань саркофага полностью покрыта рельефом, изображающим морду ягуара, причем нижнюю половину занимает контур большой изогнутой пасти в форме характерного крестовидного овала. От огненных, так называемых «пламенеющих», бровей (символ странствующей по Млечному Пути души) отходит другой опоясывающий орнамент, ритмично повторяющий рисунок над носом и между бровями ягуара – наподобие пробивающегося растения из двух лепестков, что символизирует возрождение. Таким образом, ольмекский «ягуаро-саркофаг» символизирует пространство пещеры предков, куда направляются души умерших для встречи с предками и последующей реинкарнации.

Внутри холма находились еще три сходные между собой гробницы. Одна из них была сложена из плоских плит песчаника и также оказалась пустой. Вместо тела человека здесь также были обнаружены лишь украшения, расположенные соответствующим образом на овальном красном пятне. Там, где должна была быть голова, лежали две ушные вставки. Затем – нефритовое ожерелье, нагрудные подвески и статуэтки. Две других гробницы отличались лишь незначительными деталями.

Самая любопытная гробница располагалась в северной части погребальной платформы. Она была сложена из базальтовых вулканических столбов в виде дома и ориентирована по главной оси юг-север. На полу были обнаружены два овальных красных пятна, на которых лежали фрагменты детских скелетов, что заставляет вспомнить миф о близнецах, которые являются едва ли не главными культурными героями мезоамериканской мифологии. Четыре пустые гробницы скорее всего имеют отношение к представлениям о структуре власти и связаны с главами четырех фратрий или родов. Поскольку смена власти в племени носила ротационный характер, саркофаг мог предназначаться для «главного среди равных» – правителя.

Северная граница городского ансамбля, символизировавшая переход в мифологическое или легендарное пространство, была обозначена четырьмя гигантскими головами – огромными круглыми или чуть овальными каменными монолитами выше человеческого роста, изображавшими голову и лицо человека. Расположение голов внутри ансамбля Ла-Венты явно указывает на их сакральное значение, связанное с прапредками, поскольку их четыре – видимо, по числу фратрий в племени (или родов во фратрии). Они находятся на одной линии, как бы отчеркивая северную границу центра и указывая в сторону легендарной прародины.

В Сан-Лоренсо обнаружено 10 гигантских голов. Это количество позволяет предположить, что каждая из голов передает образ одного из 16 глав родов, входивших в племя, и что в этом городе, возможно, будут обнаружены еще шесть голов.

Гигантские головы – африканцы или инопланетяне?

Обнаружение первых огромных каменных голов в болотистой сельве произвело научную сенсацию и напомнило описание Пушкиным встречи Руслана с головой:

Найду ли краски и слова?
Пред ним живая голова.
Огромны очи сном объяты;
Храпит, качая шлем пернатый…

Головы-монолиты превышали человеческий рост, что с удовольствием запечатлевалось на фотографических снимках: маленькая фигурка индейца или археолога на фоне огромного лица. При этом человечек мог небрежно опираться рукой на огромную щеку или ухо. Сразу начали возникать многочисленные версии, «объясняющие» происхождение голов.

Для всякого уважающего себя искателя Атлантиды нет сомнений в том, что каменные головы являются портретами жителей некогда исчезнувшего легендарного материка. Поклонники инопланетян с не меньшей уверенностью утверждают, что это головы космонавтов в шлемах. Но есть и такие, кто обнаруживает в чертах губастых лиц явные признаки негроидности. Таким образом, мы получаем некий собирательный образ негра-инопланетянина, а цивилизация ольмеков сразу переходит в разряд не просто «загадочных», а даже «таинственных». Тем не менее, уже не раз было показано, что антропологические черты голов вполне соответствуют чертам местного населения и характеристикам изобразительного стиля ольмеков.

Как бы то ни было, загадка появления такого странного, типично ольмекского памятника, как гигантские головы, до сих пор продолжает оставаться одной из наиболее спорных проблем древнеамериканской археологии.

Надо заметить, что обнаруженных к настоящему времени голов в распоряжении археологов не так уж и мало – всего около 20, из которых 10 находятся в Сан-Лоренсо, четыре – в Ла-Венте, две – в Трес-Сапотес и одна – в Ранчо-ла-Кобата.

Было написано немало работ, в которых предпринимались попытки понять смысл и назначение этих памятников. Однако дело осложнилось еще и тем, что по мере удаления от «метрополии» ольмеков стали обнаруживаться головы размером поменьше, а также круглые каменные шары, имевшие что-то неуловимо общее с ольмекскими головами. Так, например, в расположенном у Тихоокеанского побережья на границе с Гватемалой центре Исапа, существовавшем чуть позже ольмеков, круглые шары небольшого размера были обнаружены рядом с маленькими каменными столбами, которые вполне могли служить для них подставками.

Характерной особенностью гигантских голов, помимо их огромного размера, является выражение лица, которое в каждом случае индивидуально, однако этой детали исследователи внимания практически не уделяли. Анализ памятников сводился в основном к оценке размеров и материала, попытке определить антропологические признаки и характер головного убора, которым вполне мог быть и «шлем пернатый» (ай да Пушкин, ай да провидец!)

Времена, когда в чертах лиц каменных голов удавалось разглядеть даже негроидов, ушли в прошлое, но, как нам кажется, полноценное объяснение памятника стало возможным лишь в настоящее время – благодаря иероглифическим текстам майя, впервые со всей очевидностью раскрывшим главную для понимания древней американской культуры идею реинкарнации.

Проблема «мертвого глаза»

Изучая изображения на керамических расписных сосудах индейцев майя, исследователи регулярно отмечали присутствие так называемого «мертвого глаза». Это изображение небольшого чуть вытянутого кружка с темным центром, к которому иногда добавлялось нечто вроде хвостика. «Мертвым» глаз считался исключительно по той причине, что изображался изолированно, то есть без человека и почти всегда даже без лица. Этот же отделенный от человека глаз встречается и в иероглифических рукописях, где его анатомически достоверно отрывает от глазного нерва (тот самый «хвостик»!) птица. Вместе с тем этот «мертвый глаз» порой почти полностью теряет свой узнаваемый вид и более походит на некий стилизованный шарик или ягоду. Именно в таком виде этот предмет регулярно появляется в клюве птицы в сюжетах, связанных с представлениями о смерти. Птица-посланник всегда достаточно легко опознается по крупным перьям с пятнами, крючковатому носу и большой когтистой лапе. Ведущий американский археолог Майкл Ко считает, что это разновидность совы, известная из мифологии под названием птица Муан. В иероглифических текстах майя встречается фонетическая запись этого названия: mu-aan. Расценивая сову как «связника» между мирами, хотелось бы заметить, что в этом регионе живут совы, которые обитают в подземных норах, – норные совы, которые охотятся и днем, и ночью. Сами они редко роют себе жилище – чаще занимают оставшиеся норки броненосцев, лис и степных собачек. В зодиакальном круге сова занимает достойное место среди созвездий «потусторонней», северной, женской половины мироздания.

Поначалу похожий на ягоду предмет в клюве птицы не вызывал у исследователей особого интереса, поскольку выглядел ее естественной добычей.

Однако было подмечено, что вместо этой «ягоды» индейцы иногда рисовали в клюве птицы… голову человека, что и заставило воспринимать этот знак не как изображение плода, а как особый символ. Следует заметить, что древние – не только ольмеки – любили, как мы бы сейчас назвали, семантические игры, суть которых универсально сводится к следующему. В древних языках существовало много слов-омонимов, то есть одно и то же слово имело зачастую до пяти-шести значений. Трудно что-либо сказать о взаимозависимости этих значений, иногда она заметна, а иногда нам совершенно непонятна. Тем не менее, выбиралось слово, которое графически передавалось определенной идеограммой (или фонетическим знаком). Однако в необходимой ситуации под этим изображением подразумевалось не прямое значение слова, а совсем другое, несущее зачастую скрытый смысл, который иногда называют эзотерическим. Подобный прием активно использовался как ольмеками, так и их культурными преемниками – майя.

Так, наиболее общим словом для обозначения плода в языке майя является ich. Ich huh, например, – название растения, определяемого как Eugenia Axillaris, это куст с плодами в виде маленьких ароматных красных ягод. Однако помимо значения «плод растения» по омониму ich означает: «приплод» или «человеческий плод», то есть «зародыш», а также имеет значение «близнецы». Глагол ich-il означает «забеременеть». Но и это не все. Слово ich имеет еще несколько значений: «глаз», «лицо», «похожий» и даже «поверхность земли».

Иконография майя представляет случаи замены изображения ягоды на опознаваемое изображение лица (головы) человека, что с точки зрения семантики знака вполне допустимо и не противоречит традициям. Так, например, нередко встречается сюжет, где в контур пещеры помещено изображение большой птицы. В ее широко раскрытом клюве – голова человека с подчеркнуто выделенным круглым глазом и завитком (центральный элемент ich в качестве поясняющей надписи). Такие изображения есть и на керамических сосудах, и в рукописных кодексах, и в настенных росписях.

С пониманием этой скрытой игры слов стало очевидным, что появление знака ich, будь то лицо, глаз или плод, указывает на то, что речь идет о возрождении души умершего. Неслучайно и другое значение этого слова – «похожий». Дело в том, что, согласно идущей из глубокой архаики майяской системе родства, новорожденный наследовал вместе с душой своего умершего деда (предка через поколение) и его внешний облик, и характер, и имя, и социальный статус. Изображение глаза как бы символизировало передачу этой духовной сущности человека. При всей неожиданности образа стоит согласиться, что глаза закономерно отождествляются с душой, поскольку это единственный орган, который как бы имеет самостоятельную жизнь и экспрессию. Причем об умирании глаз можно говорить отдельно от всего тела, что, видимо, и должно подразумевать уход души.

Согласно версии эпоса индейцев майя-киче «Пополь-Вух», девушка Иш-Кик (имя означает «Кровинка») беременеет от слюны плюнувшей ей в ладонь головы одного из близнецов, которая выросла вместе с другими плодами на тыквенном дереве. В результате у девушки тоже рождаются близнецы. Это еще один мифологический сюжет, построенный на все той же семантической игре.

Итак, начиная с ольмекской традиции и до колониальных времен образы «мертвый глаз», «лицо», «гигантская голова» были тождественны между собой и идеографически обозначали душу, передаваемую потомку от далекого предка путем реинкарнации. Таким образом, становится очевидным, что только ради изображения «лица» древние ольмекские мастера изготовляли всю гигантскую голову. Шарообразность памятника лишь подчеркивала значение «плод».

Выражения лиц у голов разные – и это не случайно, поскольку они должны были передавать портреты различных людей. Вместе с тем почти все лица содержат элементы, указывающие на преклонный возраст изображаемых персонажей. Таким образом, гигантские головы – это первые портретные изображения мифологизированных прапредков – основателей племени на далекой прародине, которая давно «исчезла» в пещерах где-то на севере.

Головной убор далекого прапредка

Нетрудно заметить, что головные уборы на гигантских головах разные. Так, например, на голове 10 из Сан-Лоренсо надет как бы шлем из нефритовых пластинок. Подобные уборы носили позже правители майя, например, в знаменитом Паленке. Головные уборы 3 и 4 из Сан-Лоренсо содержат элемент из четырех витых веревок, что является уже указанием на родовую структуру племени и прямую связь по крови между предками и потомками. На некоторых головах (например, монумент 1 из Ла-Венты) хорошо различим графический элемент «пещеры». Головные уборы других (монумент 1 из Ла-Венты; головы 1, 2, 6 из Сан-Лоренсо и др.) графически напоминают знак xib — «исчезать», «север», что также является прямым указанием на культ предков и легендарную прародину. На шести головах присутствует элемент «птицы» («шлем пернатый» по A.C. Пушкину), связывающей мир живых с миром мертвых.

Зачем ольмекам нужна была монументальная скульптура?

Еще одной загадкой этой цивилизации является обилие среди болот монументальных памятников, изготовлявшихся из крупных монолитов. А ведь эти монолиты приходилось перемещать на сотни километров, не имея тягловых животных и хороших дорог! Изготовление памятников монументальной скульптуры было сопряжено с доставкой каменных глыб волоком из ближайшего базальтового горного массива. Задача была хотя и трудной, но вполне осуществимой в местах концентрации рабочей силы. Как известно, все ранние цивилизации тяготеют к избыточной монументальности. При этом современный человек мучается загадкой: как и зачем переносились на такие большие расстояния эти неподъемные глыбы? Этот вопрос возникает при виде фигур острова Пасхи, платформы Баальбека, египетских монументов. В этот же ряд мы помещаем и каменные памятники ольмеков – гигантские головы и алтари. Как показывают многочисленные расчеты и уже проведенные исторические эксперименты, подобные задачи оказываются по силам и современному человеку, хотя и кажутся ему бессмысленными и излишне трудоемкими. Какую же цель преследовали древние ольмеки, перетаскивая глыбы и возводя города среди воды?

Дело в том, что болотистые земли, удаленные от горных массивов, значительно усложняли ольмекам проведение обрядов, связанных с культом пещер. Не было даже скал, на поверхности которых можно было бы изобразить эти пещеры, превратив это место в ритуальный центр. Таким образом, единственно доступным способом «воспроизведения» прародины становилось сооружение ритуальных центров, воплощавших пространственную модель мира и превращавшихся постепенно в города, а также возведение монументальных памятников, которые символизировали гору с пещерой прародителей. Использование монолитов только подчеркивало величие замысла и могущество правителей, лишний раз стремившихся напомнить о своем прямом родстве с божественными предками.

Алтари для жертвоприношений?

Памятники ольмеков, которые долгое время условно назывались алтарями для жертвоприношений, вряд ли напрямую выполняли эту ритуальную функцию в привычном для нас понимании. Почти все серьезные исследователи, занимавшиеся изучением этих скульптур, независимо друг от друга пришли к выводу о том, что воплощенный сюжет передает идею «выхода человека из пещеры» и что этот выход так или иначе связан с идеей возрождения и бессмертия. В литературе подобный тип ольмекских памятников именуется и алтарем, и монументом, и стелой.

Наиболее древний ольмекский «алтарь» датируется 1150–1000 годами до н. э. Он был установлен на вершине невысокой искусственной пирамиды в Сан-Лоренсо. Орнаменты на нем вследствие плохого состояния не определяются.

Второй «алтарь» из Сан-Лоренсо – это монумент 14, находящийся в неплохой сохранности по сравнению с предыдущим. Этот монолит имеет прямоугольную форму, верхняя часть выполнена в форме плоской толстой крыши, покрывающей скульптуру и рельефы. Именно эта плоская часть и дала повод исследователям назвать памятники подобного типа «алтарями». Однако исходя из концепции «выхода из пещеры», «крышу» скорее следует интерпретировать как толщу земли. При этом очевидно, что речь идет не о горе, вершина которой должна была бы изображаться в виде конуса, а о пещере, вертикально уходящей вниз, под землю. На задней части алтаря имеется несколько прямоугольных отверстий, куда, по предположению мексиканской исследовательницы Беатрис де Ла Фуэнте, могли помещаться приношения. На монументе 14 одно из этих отверстий достигает больших размеров, и можно предположить, что некогда оно покрывалось крышкой.

Верхняя тяжелая панель становится как бы головным убором сидящего в нише персонажа. Его руки упираются в землю кулаками, сжимающими неясный длинный предмет. Из одежды на нем лишь одна повязка, конец которой накладывается на левую ногу. На груди ожерелье и подвеска в форме раковины. Любопытна фигура на боковой грани – в шляпе, с распущенными волосами каре, руки согнуты в локтях, левая при этом сжимает правое плечо. Запястье правой руки не сохранилось.

Много памятников подобного типа было обнаружено в Ла-Венте. Монумент 4 – один из наименее поврежденных. Он имеет типичную форму алтаря. Фасад верхней панели покрыт рельефом, изображающим раскрытую пасть «чудовища с косым крестом» между клыками. Таким образом, основной рельеф как бы вписывается в эту пасть.

Посреди фасада выполнена овальная ниша-пещера, вокруг которой расположен рельефный орнамент в виде закрученной веревки. По контуру пещеры изображено нечто вроде четырех факелов. Из ниши высовывается сидящий человек, чуть склонившийся в сторону, вслед за натяжением толстой веревки, которую он держит обеими руками. В его левой руке видно начало веревки в форме головы змеи. Одна из боковых граней алтаря разрушена. На другой сохранился прекрасный рельеф, на котором изображен сидящий персонаж; на его руку намотан, а точнее, как бы выходит от локтя конец этой веревки. Персонаж на боковом рельефе имеет черты знатного человека, профиль явно майяского типа. Его правая рука поднята в жесте с выставленным указательным пальцем. Одно из названий веревки в языке майя – tep’ («веревка», «привязь») – означает также «связанный», то есть «призрак».

Однако это лишь поверхностное понимание сущности сцены, основанное только на семантике мезоамериканской иероглифики. Реконструкция ранних астрономических знаний, связанных с моделью мира, позволяет понять, что в иконографии Мезоамерики веревка (подменяемая пуповиной или змеей) очень часто выступает в качестве символа Млечного Пути – творца всего сущего. Принадлежность этого знака к звездному небу подтверждают и элементы «огня», которые у майя читались tooc — «пылающий» и передавали понятие созвездий зодиакального пояса. Таким образом ольмеки передавали идею того, что пещеры суть земное воплощение Млечного Пути, по которому идут души умерших для возрождения и где пребывают далекие предки.

Монумент 5, несмотря на свою типологическую идентичность, в сюжетном плане значительно отличается от предыдущего. Его центральная панель занята овальным элементом вокруг небольшой ниши, из которой высовывается сидящий персонаж: ноги скрещены, туловище наклонено вперед. На руках он держит лежащего ребенка, поза которого спокойно-расслабленная: руки сложены на груди, а ноги свесились вниз. Боковые грани заняты рельефами, изображающими сидящих персонажей – по два на каждой стороне (что соответствует племенной структуре). У каждого из них на руках младенец, который обнимает держащего его взрослого. Все четыре детские фигурки достаточно динамичны. В каждом изображении присутствует элемент в виде полусферы с раскрытыми краями.

Особый интерес представляет так называемый монумент 2 из Портеро-Нуэво, также именуемый «алтарем». Две крепкие фигурки, определяемые по пропорциям как карлики, удерживают на высоко поднятых руках тяжелую панель, характерную для «алтарей» и украшенную тем же полусферическим орнаментом. (Мифы о карликах – обитателях пещер и преисподней – занимают особое место в мезоамериканском фольклоре.)

Кого изображали сидящие фигуры?

Скульптурные монументы, получившие это условное название, можно рассматривать как «упрощенные алтари». Сидящий на скрещенных ногах и чуть наклонившийся вперед человек как бы «вынут» из подразумевающейся пещеры. Видимо, такая семантическая экономия была связана со сложностями доставки камня и строгой экономией строительных материалов. Видимо, не случайно, что наибольшее число памятников такого типа обнаружено в Ла-Венте, находящейся в наибольшем удалении от горных массивов.

Фигуры 10 и 52 из Сан-Лоренсо представляют собой сидящих персонажей. Однако их лица сочетают черты человека и ягуара: узкий разрез глаз с опущенным внутренним углом, широкий нос и, самое главное, характерный рот в виде крупного полуовала с опущенными вниз и чуть расходящимися в стороны концами губ. Другой отличительный элемент – это головной убор, намеренно массивный, тяжелый, с выступающими, нависающими полями, что делает его сходным с плоской панелью, покрывающей «алтари». Свисающая подвеска в районе ушей бывает скорее похожа на знак ступеней, что символизировало спуск в преисподнюю.

Пока загадочным остается тот факт, что большинство сидящих фигур оказались обезглавленными еще в ольмекские времена. Что это было? Народное восстание или государственный переворот, как предполагают некоторые американские ученые? Скорее всего, речь идет о неких внутриродовых отношениях, когда родство с теми, кого изображали сидящие фигуры, перестало играть какое-либо общественное значение.

Мелкая пластика

Древние ольмекские мастера занимались не только монументальной скульптурой. Среди них были великолепные ювелиры, обработчики полудрагоценного камня, мастера по изготовлению керамических фигурок и расписных сосудов.

Сохранились изумительные нефритовые фигурки, среди которых особое место занимают изображения так называемой «матери с младенцем». Это сидящий человек с младенцем на коленях – фигурка повторяет сюжет, хорошо известный по монументальной скульптуре. Однако слабо выделенная грудь не может служить неоспоримым доказательством женского пола этого персонажа. Для ольмекской скульптуры вообще характерны «пухлые» части тел. Лицо персонажа человеческое, с несколько увеличенным полуоткрытым ртом. Голова покрыта косыми параллельными штрихами, сходящимися на конусообразном затылке. У младенца ягуароподобные черты, что характерно для многих ольмекских изображений.

Так называемая «жаровня» из Серро-де-лас-Месас изображает сидящего со скрещенными ногами человека. Ладони рук лежат на коленях. Реалистически выполнены все детали тела старого человека с изогнутой спиной. Несмотря на явную худобу, выделены провисшие складки мышц живота и груди – совсем как у «матери с младенцем». Лицо также выражает преклонный возраст: выступающие, обтянутые кожей, в глубоких складках скулы, опустившиеся провисшие губы приоткрытого рта, глубокие глазницы, полуопущенные веки, бородка клинышком. На голове большой круглый головной убор – «жаровня», как бы накрывающий всю фигуру своей увесистой плоскостью. По боковому периметру повторяется символ неба.

Надо заметить, что фигурки, сюжет которых носит скорее мифологически-религиозный характер, отличаются определенной стилизацией и обезличенностью изображаемых персонажей, отсутствием индивидуальных черт. Полную противоположность этому являет собой так называемая фигурка «борца» (монумент 1 из Антонио-де-Пласа). Это прекрасно выполненная скульптура сидящего мужчины с подогнутыми влево ногами. Полусогнутые руки подняты на уровне груди. На человеке нет ничего, кроме набедренной повязки, что позволяет видеть прекрасно выполненный древним скульптором мышечный покров, а это само по себе представляет достаточно редкое явление не только для архаической ольмекской, но и в целом для мезоамериканской скульптуры. В ушах видны отверстия, куда, очевидно, помещались подвески. Голова лысая. Хорошо видна борода и усы. Подчеркнуты глубокие морщины около носа, хотя фигура не кажется старческой. Складывается впечатление, что скульптор создавал ее, подобно европейским мастерам античности, только для того, чтобы продемонстрировать свое мастерство в умении точно передать детали человеческого тела.

И еще одна скульптура получила у исследователей собственное имя – «Господин из Сан-Лимас». Полутораметровая скульптура выполнена из камня, напоминающего жадеит, что благодаря свойствам этого камня позволило прекрасно отполировать ее поверхность и нанести гравированную надпись, без изъянов сохранившуюся до нашего времени. Лицо взрослого сидящего человека сохраняет даже определенные портретные черты: типичный индейский нос, овальное вытянутое лицо, рот приоткрыт и немного улыбается. На руках он держит расслабленного ягуароподобного младенца. На его груди подвеска с дважды повторенным знаком косого креста, который восходит к варианту майяского знака h’u, означающему «удобно расположиться, вытянув руки и ноги» и связанному с представлениями о моменте ухода умершего в поля блаженные.

Рисунки в пещерах

Рельефные и живописные панно в пещерах, удаленных иногда на сотни километров от Табаско, – эта еще одна загадка ольмеков.

Чалькацинго – так называется местность в 130 км к юго-востоку от Мехико (или к северо-востоку от древних ольмекских центров), где были обнаружены наскальные изображения. Барельефы были выполнены на скале Серро-де-ла-Кантера, откуда прямо на север открывается вид на сияющий снежными вершинами вулкан Попокатепетль.

Рельефы были обнаружены еще в 1932 году, но лишь недавно специалисты установили их явно ольмекское происхождение. По многочисленным предметам, обнаруженным рядом с рельефами, был определен их возраст – примерно IX–VIII век до н. э.

10 рельефных панно составляют три самостоятельные композиционные группы. Центральное место рельефа 1 занимает стилизованное изображение пещеры, наподобие тех, что будут повторены несколько веков спустя на крышке знаменитого саркофага из Паленке. Внутри пещеры на невысоком сиденье-троне с орнаментом из плавно закручивающихся ракушечных завитков сидит божественный предок по имени Мам. На нем архаическая юбка, короткая накидка, на голове сложный головной убор, в ухе традиционная круглая подвеска, на ногах браслеты. В руках он держит ритуальную полосу, на которой изображены два связанных между собой завитка-лабиринта – признак и символ Бога Улитки. О том, что Бог Улитка считался главой фратрии, нам стало известно после прочтения надписей на сосудах майя.

Другим весьма характерным элементом рельефа стали изображения растений, покрывающих пещеру с внешней стороны. Это явное стремление к созданию пейзажа. Прародина должна была быть абсолютно реальным местом, и потому художник, в соответствии с требованиями жрецов, начал привязывать мифологическую прародину к конкретному рельефу. Эти отдельные элементы являются архаическим прообразом возникающего позже образа мощного мирового дерева – такого, например, как мы увидим все в том же Паленке в виде пресловутого креста или «космического корабля». Сверху, над пещерой, художник расположил три группы облаков, из которых извергается дождь в виде потоков, превращающихся в отдельно падающие капли. Этот знак характерен для более поздней иконографии и часто встречается у астеков. В окружающий пейзаж вписаны три или четыре символа воды.

Иной сюжет запечатлен на рельефном панно 2. Крупнейший отечественный американист В.И. Гуляев определил его как «батальный». Перед нами четверо знатных персонажей. У каждого свое лицо-маска. Один из них повержен. Он лежит справа, подчеркнуто обнаженный и со связанными руками, его спина и голова как бы опираются на фигурку в маске с характерным для ольмеков пересеченным косым крестом на головном уборе. Весь вид поверженного свидетельствует о безнадежности и обреченности, тело безвольно обмякло. Напротив, стоящие над ним полны динамизма. Как число участников сцены – четверо (что соответствует фратриальной структуре), так и сюжет наводят на мысль о древней истории племени, когда был убит глава фратрии Улитка, отказывавшийся покинуть легендарные Семь Пещер – ту самую северную прародину. Поскольку часть племени еще раньше покинула Семь Пещер, можно предположить, что четвертый персонаж – обдирающий стебель кукурузы – изображен уже покинувшим северную прародину и живущим сытной жизнью в районе культивирования маиса, видимо в Табаско. Он не участвовал в убийстве.

Самый «скандальный» сюжет сохранился на рельефе 4, который отличается чрезвычайно тонким выполнением множества деталей. Существует предположение, что на нем изображена сцена совокупления ягуара и женщины. Действительно, совершенно отчетливо видны два зверя над распростертыми, очевидно, женскими телами. Но, во-первых, звери разные: один, возможно, ягуар, а второй больше похож на пуму. Во-вторых, позы зверей скорее напоминают расправу с добычей: динамично изогнуты лапы, выпущены огромные когти. Вместо морд – маски, аналогичные маскам двух из четырех персонажей «убийц» в сцене на рельефе 2. Фигуры распростертых на земле обнаженных людей создают впечатление полной обреченности. Позы сходны: у обоих одна нога согнута в колене, как если бы они были опрокинуты при попытке бежать. Руки заброшены наверх, заломлены, головы безжизненно запрокинуты. Что касается сцен совокупления (между людьми, между человеком и зверем, между человеком и богом), то, по крайней мере в рукописях, они изображались иначе: персонажи располагались сидя лицом друг к другу. Данный же сюжет скорее всего вновь возвращает нас к отрывочным фактам архаической истории, связанной с борьбой фратрий. Скандала не получилось.

Изобразительное искусство ольмекского стиля не ограничивалось лишь наскальными рельефами, и мы не можем пройти мимо великолепных живописных фресок, обнаруженных в Оштотитлане (штат Герреро). Они находятся на скальной поверхности внутри двух не очень глубоких пещер. На эти фрески в 1968 году указали сотрудникам Национального института антропологии и истории местные крестьяне. Их создание относится к IX–VII векам до н. э. К сожалению, роспись настолько плохо сохранилась, что удалось выделить лишь несколько фрагментов; это не позволяет осуществить какой-либо полновесной оценки совершенно фантастического сюжета.

На яркой фреске изображен сидящий на невысоком троне правитель. Торс в фас, лицо в профиль, ступни свободно висят, одна нога опущена, вторая подвернута – типичная для архаических изображений отдыхающая поза. Однако отсутствие фона, перспективы и изображения трона делает эти фигуры как бы парящими в воздухе. Пластика, вынутая из контекста пространства, позволяет предположить, что фигуры танцуют. На груди у сидящего персонажа прямоугольная подвеска с косым «ольмекским» крестом. Тело и голова выполнены в красном цвете, ноги немного более темного оттенка. Нагрудная подвеска и набедренная повязка – изумрудно-зеленые. Изумрудно-зеленого цвета и головной убор в виде ушастой рептилии или птицы с большим круглым желтым глазом. Вдоль рук тянется цепочка зеленых элементов-знаков, создающих вид оперения. Под руками видны красные, переходящие в желтые, крылья.

Много непонятного таит в тебе сюжет со стоящим на задних лапах ягуаром. Изображение ягуара состоит как бы из совокупности графических символов: так, например, сустав лапы обозначен кружком с точкой внутри и тремя черточками-когтями. Нижние лапы больше похожи на орнаментальное переплетение. Ухо выполнено в виде символа – знака, который позже использовали майя.

Длинный пятнистый хвост ягуара прикасается к стоящему рядом человеку, который предстает стройным, молодым, полным сил мужчиной. Положение его рук (правая поднята вверх, а левая под тем же углом опущена вниз) зеркально повторяет положение рук персонажа с цветной фрески – у того поднята левая рука. Тело мужчины покрыто черной краской. Незакрашенным остается лишь лицо и неимоверно увеличенные половые органы. Подобные изображения нетипичны для ольмеков. Следует отметить знаковость не только ягуара, но и человека: изображение его головы соответствует майяскому знаку xib, что означает «мужчина», «самец». Гипертрофированность половых органов как бы дополняет это значение, является его смысловым комплиментом. Кроме того, в сцене заложена и еще одна игра слов и знаков. Дело в том, что, по материалам майя, ягуар считался одним из важных божеств преисподней, где занимался очищением призраков – он обдирал их когтями, поглощая плоть. Эпитеты ягуара – «ярый», «мужественный», на языке майя ton, что буквально означает «тестикул».

Подобная игра с идеографическими знаками, имеющими фонетическое чтение, долго сохранялась в качестве характерной традиции не только у майя, обладавших к тому времени развитым фонетическим письмом, но и у астеков.

В 30 км от Оштотитлана расположена местность Хуштлауака, также известная своими пещерами с ольмекскими росписями. Пещеры находятся в самом конце длинного тоннеля – около полутора километров. Роспись расположена глубоко под землей, куда не проникает дневной свет. Совершенно очевидно, что выполнялась она при свете смоляных факелов, и потому, видимо, фон всегда был исключительно светлый. Краски сильно разрушены временем, однако сохранилась цветовая гамма – сочетание черного с желтым и краснотерракотовым.

Одно из изображений находится в великолепной сохранности и поражает яркостью красок. Роспись появляется по правую сторону тоннеля на уровне роста человека.

Высокий бородатый персонаж стоит в полный рост. На нем головной убор из зеленых перьев. Через плечо перекинута накидка, расцвеченная горизонтальными полосами. Руки, спина и ноги покрыты ягуарьей шкурой с хвостом. В правой руке персонаж держит веревку, к которой привязан второй персонаж, явно находящийся в позе подчинения. Сбоку на хвосте вертикально стоит змей. Присутствие веревки указывает на скрытый смысл сюжета: речь явно идет о кровнородственной связи между умершим предком и унаследовавшим его душу потомком. Не забыта и дорога возрождения – Млечный Путь, отождествлявшийся, в свою очередь, с изгибами пещер и Пернатым Змеем.

Еще одна ольмекская роспись была обнаружена в пещере под названием Каквасисики (штат Герреро в районе реки Омитлан), что переводится как «Пещера игр». Но больше она известна под названием «Пещера дьявола» – так ее окрестили католические монахи. Вход открывается на север, откуда виден знаменитый вулкан Попокатепетль. Глубина составляет 24 м, а покрытые росписью стены протянулись на 30,5 м. Естественный рельеф делит росписи на несколько фрагментов. В отличие от предыдущих росписей эти не выглядят столь завершенными и похожи скорее на некие наброски. Представлены два самостоятельных персонажа, повернутые влево (не считая человечков из черточек). Нижний держит правую руку вверху, а левая, судя по сохранившейся части контура, опущена. На его уборе и позади него знаки, похожие на элемент xib — «позади», «север». Персонаж вверху имеет более сложный головной убор, его правая рука вытянута вперед, левая согнута в локте. Перед его лицом знак, напоминающий знак t’an — «речь», «могущественный». На головном уборе два косых «ольмекских» креста, а также знак пещеры – так называемый элемент «U».

Однако самым замечательным в этой росписи оказалась ее астрономическая часть. Мы видим семь знаков ek — «звезда» и два знака king — «солнце», «день». Семь звезд – это прямая аналогия с «Семью Оставленными Домами» – общей для всех мезоамериканцев легендарной прародиной. Однако если до сих пор можно было лишь предполагать, что «Семь Домов» являются символом Большой или Малой Медведицы, указующих именно на север, то роспись в ольмекской пещере впервые напрямую подтверждает эту гипотезу.

Куда исчезли ольмеки?

Это одна из самых хитрых загадок мезоамериканской истории. Складывается странная картина некой предначертанности судьбы этого народа. В III тысячелетии они пришли неизвестно откуда, выполнили свою историческую и культурную миссию и к началу нашей эры вдруг исчезли. Однако ольмеки успели оставить богатое научное наследство. К концу I тысячелетия до н. э. они осуществили реформу календаря (переход от лунного к солнечному), приурочив ее к прецессионному переходу из Овна в Рыбы. На основе традиционной идеографии создали морфемно-силлабическое письмо. Разработали религиозно-идеологическую концепцию, которая накануне новой эры начала бурно распространяться по всему мезоамериканскому региону: в Теотиуакане, у сапотеков, у майя. Эта концепция воплощалась не только в сюжетах росписей, но и в планировке городских центров, в типологии построек и памятников. Странным образом эти процессы очень напоминают распространение христианства по Старому Свету: материально воплощаясь в появлении специфических памятников архитектуры, скульптуры и мелкой пластики, оно как бы накладывалось на самые разные местные культуры и постепенно распространялось от Средиземноморья до Сибири и дальше.

…Штат Табаско считается одним из самых богатых в Мексике – это потому, что именно здесь была обнаружена и добывается нефть. Факелы промыслов стали частью ночного ландшафта. И нам было очень приятно узнать, что нефть здесь нашел выходец из России, который, еще будучи студентом, сбежал от гражданской войны и обосновался в этом странном краю – колыбели американской цивилизации.

Покидая Табаско, мы по достоинству оценили идею местной администрации собрать археологические памятники в едином природно-археологическом парке столицы Вильяэрмосы. Один только выезд в поле – в уникальный кирпичный город майя Комалькалько – привел к тому, что среди бела дня меня так искусали местные комары, что вздувшиеся и нестерпимо зудящие волдыри держались на ногах еще около двух месяцев. Парк же был изумителен: в нем были собраны представители местной флоры и фауны, включая вальяжного каймана Марипосу и разновидность енотов – носух, которые трогательно шарили лапками по карманам посетителей в поисках вкусненького. Меня колония носух полюбила особенно, обнаружив в сумке запасы чеховских «Коровок». Вся эта идиллия, в которой отсутствовали насекомые, служила достойным антуражем для великолепных памятников ольмекского искусства.